-- Я неправильно истолковалъ когда-то изреченіе, данное тебѣ Пиѳіей,-- сказалъ онъ, соединивъ руки влюбленныхъ.-- Ты его не знаешь, Понтій? Тебѣ нѣтъ надобности подсказывать мнѣ, дитя мое. То, что мнѣ пришлось прочитать разъ или два, навѣки остается у меня въ памяти. Вотъ что сказала Пиѳія:
"То, что досель высоко ты цѣнила, внезапно утратишь
И съ олимпійскихъ высотъ къ пыльной землѣ снизойдешь...
Но испытующій взглядъ подъ грудами праха и пыли
Крѣпкія стѣны найдетъ, мраморъ и прочный гранитъ".
-- Ты сдѣлала хорошій выборъ, Бальбилла; оракулъ ручается тебѣ, что ты пойдешь въ жизни по твердому пути. Что касается до пыли, о которой онъ говоритъ, то, отчасти по крайней мѣрѣ, -- она дѣйствительно существуетъ, но рука твоего мужа съумѣетъ стряхнуть ее съ тебя. Празднуйте, когда захотите, вашу свадьбу въ Александріи, но потомъ переѣзжайте въ Римъ,-- вотъ мое условіе. Мнѣ всегда хотѣлось обновить сословіе всадниковъ присоединеніемъ къ нему новыхъ, достойныхъ членовъ, ибо только такимъ способомъ можно поднять его падшее значеніе. этотъ перстень дѣлаетъ тебя всадникомъ, любезный Понтій! Для такого человѣка, какъ ты, для мужа Бальбиллы и друга императора, конечно, найдется впослѣдствіи мѣсто и въ сенатѣ. Ты же, съ своей стороны, сдѣлай при постройкѣ моего мавзолея все, чего въ наше время можетъ достигнуть зодчество. Кстати, измѣнилъ ты планъ моста согласно моимъ указаніямъ?
Глава двадцать третья.
Въ Александріи вѣсть о назначеніи Вера преемникомъ императора была принята съ восторгомъ, граждане снова воспользовались случаемъ и празднество послѣдовало за празднествомъ. Тиціанъ позаботился и о томъ, чтобы были объявлены обычныя помилованія; такимъ образомъ растворились двери темницы въ Канопѣ, и скульпторъ Поллуксъ былъ освобожденъ.
Отъ долгаго заточенія художникъ поблѣднѣлъ, но не ослабъ и не похудѣлъ, творческая же сила и веселость, казалось, вовсе покинули его. Когда онъ, въ изорванномъ и испачканномъ хитонѣ, шелъ изъ Канопа въ Александрію, лицо его не выражало ни благодарности за неожиданно дарованную свободу, ни радости, въ ожиданіи свиданія съ Арсиноей. Безучастный ко всему, сталъ онъ бродить изъ улицы въ улицу, потупивъ глаза въ землю, пока, наконецъ, ноги его, привыкшіе къ изворотамъ роднаго города, сами не привели его къ дому сестры. Какъ обрадовались пришедшему Діотима и дѣти! Какъ всѣмъ хотѣлось поскорѣе проводить его къ новому домику стариковъ! А Дорида? Бѣдная Дорида!... у нея отъ радостнаго испуга помутилось въ глазахъ, и мужу пришлось подержать ее, чтобъ она не упала, когда пропадавшій ея любимецъ, смерти котораго она такъ долго отказывалась вѣрить, предсталъ предъ нею и сказалъ своимъ ровнымъ голосомъ: "Это я!" И какъ обнимала она его! Какъ ласкала своего добраго бѣглеца, возвратившагося наконецъ!
И пѣвецъ радовался сыну по-своему, прозой и стихами; онъ даже вынулъ изъ завѣтнаго сундука лучшій свой театральный костюмъ и замѣнилъ имъ изорванный хитонъ Поллукса. Молодому ваятелю не легко было въ этотъ день довести до конца разсказъ о своихъ несчастіяхъ, такъ какъ отецъ безпрестанно прерывалъ его вопросами и восклицаніями, а мать то и дѣло упрашивала его съѣсть или выпить чего-нибудь, даже когда онъ былъ уже совершенно сытъ и не могъ проглотить ни куска болѣе. Несмотря на его увѣренія, что онъ сытъ по горло, старушка ставила на огонь горшокъ за горшкомъ, приговаривая, что въ тюрьмѣ онъ долженъ былъ проголодаться на долгое время и что если теперь что-нибудь не идетъ ему въ горло, то часика черезъ два снова захочется ѣсть. Вечеромъ Эвфоріонъ самъ отвелъ сына въ баню и возвращаясь шелъ съ нимъ рядомъ, боясь отступить отъ него на шагъ; близость сына дѣйствовала на пѣвца какъ чисто-физическое пріятное ощущеніе. Вообще, онъ не былъ любопытенъ, но теперь не переставалъ распрашивать сына, пока мать не повела его къ свѣже-приготовленному ложу.