Когда ваятель, наконецъ, улегся, мать снова вошла къ нему, поцѣловала его въ лобъ и сказала:
-- Сегодня у тебя еще слишкомъ свѣжо воспоминаніе о тюрьмѣ, но завтра, милый, ты будешь, не правда ли, такой же, какъ всегда?
-- Погоди, матушка, обойдется!-- отвѣчалъ онъ.-- Такое ложе успокоитъ человѣка лучше соннаго зелья; оно будетъ помягче тюремной доски.
-- Ты даже не спросилъ о своей Арсиноѣ,-- продолжала допрашивать Дорида.
-- Что мнѣ за дѣло до нея? Не мѣшай мнѣ спать!
На слѣдующее утро Поллуксъ былъ все такъ же разсѣянъ и невнимателенъ, и состояніе его не измѣнялось въ продолженіе многихъ дней. Онъ ходилъ, поникнувъ головой, говорилъ только въ отвѣтъ на предлагаемые ему вопросы; когда же Дорида и Эвфоріонъ попробовали заговорить съ нимъ о его будущности, онъ отвѣчалъ только словами: "Развѣ я вамъ въ тягость?" или "Полно вамъ меня мучить".
При всемъ томъ онъ былъ ласковъ, бралъ дѣтей сестры на руки, насвистывалъ птицамъ, молча ходилъ по комнатамъ и ѣлъ за троихъ. Онъ навѣдывался объ Арсиноѣ и даже дошелъ разъ до дома, гдѣ она жила, но не постучался у двери Паулины, а оробѣлъ и смутился при видѣ великолѣпнаго дома.
Въ подобномъ бездѣйствіи онъ провелъ цѣлую недѣлю, слоняясь изъ комнаты въ комнату такъ уныло, что сердце матери надрывалось; наконецъ, у брата его, Тевкра, блеснула счастливая мысль.
Молодой рѣзчикъ бывалъ рѣдкимъ гостемъ въ домѣ своихъ родителей, но съ возвращенія домой бѣднаго брата онъ сталъ бывать у нихъ чуть ли не каждый день.
Время его обученія было окончено; онъ становился мало-по-малу однимъ изъ лучшихъ мастеровъ своего искусства, но ставилъ дарованіе брата выше своего и потому не переставалъ думать о томъ, какъ бы возбудить въ немъ влеченіе къ творчеству, которое, повидимому, навсегда оставило ваятеля.