-- У этого стола,-- сказалъ онъ матери,-- сидитъ обыкновенно Поллуксъ. Я принесу сюда комокъ глины и кусокъ воску, а ты разложи все это на столѣ и рядомъ положи его инструменты; при видѣ всего этого, въ немъ можетъ-быть проснется желаніе работать, а еслибъ онъ только вылѣпилъ хотя куклу для дѣтей, дѣло пошло бы въ ходъ: отъ малаго онъ перешелъ бы къ великому.
Тевкръ принесъ обѣщанные глину и воскъ, а Дорида разложила ихъ на столѣ и съ замираніемъ сердца ожидала, что будетъ.
Въ это утро Поллуксъ всталъ поздно, какъ и всегда послѣ возвращенія, долго просидѣлъ передъ нетронутой тарелкой супу, поданной ему матерью на завтракъ, наконецъ, покончивъ съ завтракомъ, лѣниво подошелъ къ столу, постоялъ возлѣ него разсѣянно, взялъ въ руки комокъ глины, размялъ ее между пальцами, накаталъ изъ нея шариковъ и палочекъ, бросилъ все это и сказалъ, подперѣвъ голову руками:
-- Вы хотите, чтобъ я принялся за работу, но дѣло не ладится,-- изъ моего труда ничего не выйдетъ.
У старушки навернулись на глазахъ слезы, но она ничего не отвѣтила сыну.
Вечеромъ Поллуксъ попросилъ мать спрятать инструменты; когда она понесла ихъ въ кладовую, куда спасала весь свой ненужный хламъ, вдругъ при свѣтѣ ночника взоръ ея упалъ на стоявшую въ углу статую Антиноя, начатую ея несчастнымъ сыномъ. Тогда блеснула въ ней новая мысль: она позвала Эвфоріона и велѣла ему выбросить глину на дворъ, а восковую модель съ воскомъ поставить на столѣ Поллукса. Сама она положила возлѣ фигуры тѣ самые инструменты, которые употреблялъ ваятель въ знаменательный день ихъ изгнанія изъ Лохіи; затѣмъ попросила мужа уйти изъ дому съ ранняго утра и возвратиться лишь послѣ полудня.
-- Замѣть мои слова,-- сказала она:-- когда онъ очутится передъ послѣднимъ своимъ еще не оконченнымъ трудомъ, и ему никто не будетъ мѣшать, быть-можетъ ему удастся возстановить порванную нить мышленія и продолжать трудъ, на которомъ застигло его несчастіе.
Сердце матери угадало настоящій путь къ спасенію сына.
Позавтракавъ, онъ, по обыкновенію, машинально, какъ и вчера, подошелъ въ столу, но взглядъ на свое послѣднее произведеніе подѣйствовалъ на него совершенно иначе, нежели видъ приготовленныхъ для него глины и воску.
Глаза его просвѣтлѣли, онъ медленно обошелъ вокругъ стола, смотря на свое произведеніе съ такимъ напряженнымъ вниманіемъ, какъ будто въ первый разъ въ жизни ему случилось видѣть что-либо прекрасное.