Но даже и здѣсь, среди этой страшной залы, любящая дочь не переставала оглядываться по сторонамъ, отыскивая глазами отца.
Наконецъ, она вздохнула свободнѣе. Черезъ щели надтреснутой боковой двери залы музъ пробивался лучъ свѣта и, преломляясь, отражался на полу и стѣнѣ послѣдняго покоя, который ей предстояло миновать.
Селена вступила въ залу, тускло освѣщенную лампами изъ-за перегородки ваятеля и нѣсколькими сильно нагорѣвшими восковыми свѣчами.
Свѣчи эти горѣли на столѣ, наскоро сколоченномъ въ дальнемъ углу залы изъ козелъ и досокъ, за которымъ уснулъ ея отецъ.
Низкіе тоны, вырывавшіеся изъ широкой груди спящаго, ясно звучали среди пустаго пространства и Селенѣ отъ нихъ снова стало страшно. Но еще болѣе пугали ее мрачныя, длинныя тѣни колоннъ, которыя какъ преграды ложились на ея пути.
Прислушиваясь, остановилась она среди залы и вскорѣ въ этомъ, напугавшемъ ее, ревѣ признала съ дѣтства знакомые ей звуки отцовскаго храпа.
Немедленно бросилась она къ старику, начала дергать его за платье и встряхивать, звала его, опрыскала ему лобъ водой, называла самыми нѣжными именами, съ которыми сестра ея Арсиноя обыкновенно ласкалась къ отцу. Керавнъ оставался неподвиженъ. Селена освѣтила лампой его лицо; ей показалось тогда, что расплывшіяся черты его покрыты синеватымъ отливомъ и она разразилась тѣми болѣзненными рыданіями, которыя за нѣсколько часовъ передъ тѣмъ растрогали сердце архитектора.
Въ эту минуту за перегородкой, скрывавшей ваятеля и его возникавшее созданіе, обнаружились признаки жизни.
Поллуксъ долго работалъ съ охотой и рвеніемъ, но наконецъ храпѣніе управителя стало надоѣдать ему.
Тѣло его музы приняло уже опредѣленныя очертанія, за выполненіе же головы онъ могъ приняться только при дневномъ свѣтѣ.