-- Вы думаете,-- съ живостью спросила Бальбилла,-- что мнѣ не удастся достигнуть этого?... Завтра же начну упражняться въ древне-эолійекомъ діалектѣ.
-- Брось это намѣреніе!-- сказала, обнимая ее, Домиція-Люцилла,-- самыя простыя твои пѣсни всегда были самыми прекрасными.
-- Я не желаю, чтобъ надо мной смѣялись,-- упрямо горячилась Бальбилла.-- Черезъ нѣсколько недѣль я буду въ состояніи писать по древне-эолійски, потому что я могу все, что только захочу,-- все, все!...
-- Что за упрямая головка подъ этими кудрями!-- сказала императрица и милостиво погрозила ей пальцемъ.
-- И какія способности!-- воскликнулъ Флоръ.-- Мнѣ говорилъ ея учитель грамматики и метрики, что изо всѣхъ его учениковъ лучше всѣхъ была дѣвушка благороднаго происхожденія, и притомъ поэтъ, однимъ словомъ -- Бальбилла.
Слова эти вызвали яркую краску удовольствія на щеки той, въ которой они относились.
-- Ты льстишь мнѣ,-- спросила она радостнымъ и нѣсколько взволнованнымъ голосомъ,-- или дѣйствительно Гефестіонъ говорилъ тебѣ что-либо подобное?
-- Увы!-- воскликнулъ преторъ.-- Гефестіонъ былъ и моимъ учителемъ; слѣдовательно, я принадлежу къ тѣмъ ученикамъ, которыхъ Бальбилла такъ далеко оставила позади себя. Впрочемъ, для меня это не новость: александріецъ говорилъ мнѣ то же самое, что и Флору, и я не настолько горжусь своими стихами, чтобы не чувствовать справедливости его сужденія.
-- Вы слѣдуете различнымъ образцамъ,-- замѣтилъ Флоръ:-- ты -- Овидію, она -- Сафо; ты пишешь по-латыни, она -- по-гречески. Кстати, ты еще возишь съ собою любовныя пѣсни своего Овидія?
-- Постоянно,-- подтвердилъ Веръ,-- какъ Александръ своего Гомера.