Несчастным не оставалось ничего более, как только вступить в бой; но как сражаться им с таким могучим неприятелем?
Тогда Ефрем вспомнил, что ему говорили о Боге отцов и что Всесильный не допустит свой народ до гибели. Юноша, проникнутый этим чувством надежды, стал горячо молиться. Затем снова побежал по равнине и скоро достигнул деревни Пигагирофа, которую прошел без оглядки, хотя и заметил, что там не было ни людей, ни скота. Быть может, жители местечка оставили свои жилища, в виду приближающихся войск фараона.
Чем дальше шел Ефрем, тем все более заволакивалось небо тучами и сильнее гудел ветер; но юноша не обращал ни на что внимания, а шел все быстрее и быстрее.
Но вот, уже он достиг и еврейского стана.
У первого, встретившего его, знакомого Ефрем спросил, где Нун, отец Иисуса Навина и его покойной матери.
Оказалось, что Нун, вместе с Моисеем и другими старейшинами, отправился на берег моря, куда Ефрем и отправился.
У евреев существовал обычай, что совещание старейшин никто не имел права перерывать, и потому юноша постоял несколько времени в стороне, пока оно не кончилось.
Когда старейшины стали расходиться, Ефрем тотчас заметил исполинскую фигуру Моисея; он шел с знатнейшими из старейшин, походка его была тверда и величава; несколько поодаль шел и Нун, опираясь на руку пастуха; лицо его выражало, как нравственные, так и телесные страдания, а сам он был одет в траур.
Ефрем позвал деда, старик оглянулся и, узнав внука, отшатнулся назад и еще крепче оперся на руку пастуха.
Нун знал об ужасной судьбе внука и сына через выпущенных им на свободу и оставшихся в Танисе невольников, и тогда от горести он разорвал на себе одежду, посыпал голову пеплом и стал оплакивать дорогого прекрасного сына и цветущего молодостью и здоровьем внука.