-- Только смерть, говоришь ты, может удержать тебя следовать гласу Божию и приказанию твоего отца?
-- Именно так, -- подтвердил Осия. -- Если же они спросят, почему я не постарался избегнуть гнева фараона, то скажи им, что Осия честный человек и не хотел посрамить себя, вероломно изменив присяге и вступить опозоренным на свою новую службу. Если же Богу угодно прекратить мою жизнь, то да будет Его воля. Теперь повтори мои слова.
Ефрем повиновался. Вероятно, речь дяди глубоко запала в его душу, потому что он повторил ее в точности. Затем юноша схватил руку Осии и спросил его: неужели он имеет основательные причины бояться за свою жизнь?
Воин заключил племянника в свои объятия и выразил надежду, что, вероятно, Ефрему не придется исполнить возложенного на него поручения.
-- Быть может, -- заключил он свои слова, -- они захотят силою удержать меня, но, с помощью Божиею, мне удастся опять вернуться к тебе и мы вместе отправимся в Суккот.
Затем Осия быстро вышел из палатки, не отвечая на вопросы, предлагавшиеся ему племянником; но вдруг воин услышал стук колес и скоро показались две колесницы, запряженные чистокровными конями, и остановились у входа в палатку.
VIII
Осия знал хорошо людей, которые сошли с колесницы; то были: первый казнохранитель, и старейший из мудрецов фараона; оба эти сановника приехали за военачальником, чтобы везти его к царю.
Замедление было невозможно, и Осия, скорее удивленный, чем встревоженный этим приглашением, сел во вторую колесницу с ученым. Оба сановника были одеты в глубокий траур и, вместо белых страусовых, признака их сана, у них были на висках черные перья. Также лошади, передовые скороходы и колесницы были снабжены всеми признаками траура; но сановники казались скорее веселыми, чем опечаленными, потому что военачальник, которого надо было везти к фараону, охотно последовал за ними, а они боялись, что уже не застанут его в палатке.
С быстротою ветра помчались рослые кони царского завода и понесли легкие колесницы по гладкой дороге, ведущей ко дворцу.