-- Я сказал, что вчера у мальчика была сильная лихорадка; тогда Казана уложила в корзинку вино и бальзам и послала домоправителя в лагерь.
-- К мальчику или к военачальнику? -- спросил с лукавою усмешкой Бай.
-- К мальчику, -- решительно возразил Горнехт и наморщил лоб. Затем он опомнился и продолжал, как бы извиняясь: -- Ее сердце мягко, как воск, а этот еврейский мальчик... да ты вчера сам видел его. -- Красивый юноша, совсем во вкусе женщин, -- смеясь сказал жрец, -- кто ласкает племянника, тот желает угодить и дяде.
-- Вряд ли у ней было это в голове, -- сурово возразил Горнехт и затем опять продолжал: -- мой Хотепу нашел мальчика в бессознательном состоянии и если бы не подоспел во время, то ему бы плохо пришлось, так как пыль...
-- Превратила бы его в горшечную глину. Ну а потом?
-- Тогда мой домоправитель увидел что-то блестящее в пыльной куче...
-- И он, конечно, не поленился нагнуться?
-- Совершенно верно. Мой Хотепу нагнулся и увидел широкий золотой наручник, который носил Ефрем, и это во второй раз спасло ему жизнь.
-- Самое лучшее то, что мальчик опять в наших руках.
-- Я очень обрадовался, когда он открыл глаза. Затем ему стало легче и врач говорит, что эти люди живучи, как молодые коты: им все сходит с рук. Однако, у него сильная лихорадка, он все бредит на своем языке и кормилица моей дочери из всех его слов могла только расслышать имя Казаны.