(По поводу лирической драмы А. Н. Майкова: "Смерть Люція" Русскій Вѣстникъ 1863, февраль.)
Не по случайнымъ какомъ либо соображеніямъ, не по капризу или по другимъ неблагонамѣреннымъ причинамъ рѣшаемся мы призвать, именно теперь, къ суду нашихъ современныхъ лириковъ и потребовать у нихъ отчета въ ихъ поэтической дѣятельности. Мы очень хорошо понимаемъ заслуги, оказанныя многими изъ нихъ дѣлу поэзіи, и вовсе не принадлежимъ къ отрицателямъ поэзіи вообще, ни даже къ поклонникамъ поэзіи утилитарной. Насъ просто мучитъ жалкая современная роль нашей лирической поэзіи и мы думаемъ откровеннымъ словомъ отдѣлаться отъ лежащей на насъ тягости. Откуда въ самомъ дѣлѣ эта незавидная роль нашей лирической поэзіи? Мы знаемъ, что найдутся люди, которые не замедлятъ отвѣчать на этотъ вопросъ тѣмъ, что вообще время поэзіи отжило и общество въ лицѣ лучшихъ, передовыхъ своихъ дѣятелей давно обратилось къ другимъ, болѣе современнымъ и болѣе нужнымъ формамъ мысли и слова. Но мы не задумываемся, надѣемся, вмѣстѣ съ большинствомъ мыслящихъ людей, признать поэтическое вдохновеніе вѣчно живою силою и истинный голосъ ея вѣчно симпатичнымъ и нужнымъ человѣчеству. Мы знаемъ также, что найдется другіе голоса, которые отвѣтятъ, что поэзія, даже и лирическая, продолжаетъ существовать и процвѣтать у насъ, но что вырастающее поколѣніе умышленно отвратило отъ нея свои уши или потеряло способность наслаждаться и увлекаться истинною, чистою поэзіею; что горячіе интересы времени и минуты поглотили вообще высшіе, спокойные интересы науки и искусствъ. Съ послѣднимъ мы готовы согласиться отчасти, но перваго, т. е. какого-то перерожденія природы человѣка, закрытія въ немъ одного изъ важнѣйшихъ органовъ воспринятія -- опять таки допустить не можемъ. Да есть, кромѣ того, и очевидный фактъ, говорящій въ пользу нашего мнѣнія. Мы видимъ, съ какимъ сильнымъ интересомъ относится наше общество къ нашимъ романистамъ и драматургамъ, сколько нибудь выступающимъ изъ ряда посредственности. Мы видимъ, къ какимъ долгимъ и горячимъ спорамъ въ литературѣ и обществѣ подастъ поводъ каждый новый романъ Тургенева, каждая новая драма Островскаго, даже какая нибудь новая сценическая пьеса, которою авторъ какъ будто хочетъ сказать что-то. Положимъ, что тонкихъ критическихъ статей появляется въ наше время не много, но это не потому, чтобы въ нихъ не было вовсе и потребности, а просто потому, что у насъ нѣтъ тонкихъ и даровитыхъ критиковъ.
Во всякомъ случаѣ несомнѣнно, что въ публикѣ произошло замѣтное охлажденіе къ нашимъ лирическимъ поэтамъ, хотя вотъ уже нѣсколько лѣтъ мы не лишились ни одного изъ нашихъ наиболѣе даровитыхъ лириковъ, кромѣ Л. Мея, и хотя они, съ своей стороны, стараются, по временамъ, снова привлечь къ себѣ вниманіе и сочувствіе публики. Каждый разъ даже, когда появится сколько нибудь значительное произведеніе кого либо изъ нихъ, публика и журналы очевидно какъ бы встрепенутся, наполнятся ожиданіями, но затѣмъ тотчасъ же послѣдуетъ разочарованіе и еще большее охлажденіе. Такъ было при появленіи нѣсколько лѣтъ тому назадъ, во "Времени" первыхъ главъ поэмы, Я. Полонскаго -- "Свѣжее преданье"; такъ было, отчасти, предъ появленіемъ въ февральской книжкѣ "Русскаго Вѣстника" второй половины лирической поэмы А. Н. Майкова -- "Три смерти". Но ни послѣ напечатанія нѣсколькихъ главъ поэмы Полонскаго, ни послѣ появленія второй половины "Трехъ смертей" критика не сказала почти но слова о новыхъ, довольно крупныхъ, явленіяхъ. Неужели же не нашлось никого, кто бы способенъ былъ понять самъ и разтолковать другомъ красоты новыхъ твореній? Нельзя жe предположить, также, чтобы всѣ журналы о газеты сговорилось погубить у насъ поэзію и не допустили на свои страницы ни одной статьи объ нихъ. Наконецъ, отчего же не слышно было объ нихъ никакого говора въ обществѣ, между тѣмъ какъ вся Россія чуть не цѣлый годъ спорила и толковала по поводу романа "Отцы и дѣти"?
Отвѣтъ, увы! очень простъ, хотя и прискорбенъ. Наши современные лирическіе поэты просто не представляютъ достаточнаго содержанія, чтобы сказать нѣчто новое и достойное вниманія, среди множества новыхъ и практическихъ вопросовъ, поднятыхъ историческимъ теченіемъ жизни. Ихъ можно было слушать и услаждаться ими, какъ ѣдутъ наслаждаться музыкою или оперою, когда есть достаточно свободнаго времени, но голосъ ихъ оказался не слишкомъ сильнымъ, чтобы раздаваться и влечь къ себѣ среди тревожнаго говора и шума закипѣвшей жизни, содержаніе ихъ оказалось слишкомъ скуднымъ, чтобы заставить обратить на себя вниманіе среди серьезныхъ и горячихъ голосовъ, раздавшихся въ литературѣ. Пока ухо еще было настроено долго раздававшимся гармоническомъ пѣніемъ поэтовъ пушкинской эпохи, пока еще жило поколѣніе, въ которомъ образовалась потребность сладкой музыки стиха, оно выслушивало нашихъ поэтовъ, ради прекрасныхъ воспоминаній, прощая имъ скудость ихъ содержанія. Но когда выросло другое поколѣніе, въ которомъ нужно было воспитать эту потребность, прививая ему вкусъ къ гармоніи глубокимъ интересомъ пѣсенъ,-- поэты наши оказались безсильными къ выполненію этой задачи.
Кажется, кѣмъ-то уже высказана была справедливая мысль про современныхъ нашихъ лириковъ, что поэзія Пушкина размѣнялась въ нихъ: одному досталась мелодическая плавность стиха его, другому картинность образовъ, третьему его лирическая сила, четвертому его чуткость къ рѣчи и т. д. Но само собою разумѣется, что изъ этихъ отдѣльныхъ частей не вышло цѣльнаго поэта, способнаго замѣнить Пушкина. Скажемъ еще болѣе, даже мотивы, которые разработывались постоянно нашими современными поэтами, было завѣщаны имъ еще Пушкинымъ; къ нимъ они не прибавили ничего новаго, ничего такого, чего бы первообразъ нельзя было указать у нашего великаго поэта. Чтобы сохранять полнѣйшее безпристрастіе, мы должны прибавить, что къ существовавшимъ еще у Пушкина мотивамъ, прибавились въ послѣднее время нѣкоторыя психологическія тонкости въ изображеніи любовныхъ отношеній и выразились съ нѣкоторымъ разнообразіемъ страстное чувство къ природѣ -- мотивъ неразработанный нашимъ великимъ поэтомъ. Но вся эта примѣсь къ мотивамъ собственно Пушкинскомъ ограничивается струею, внесеннаго къ намъ Гейне, и потому также не представляетъ ничего самобытно сказаннаго. Спѣшимъ оговориться разъ навсегда: при всѣхъ предыдущихъ и дальнѣйшихъ разсужденіяхъ нашихъ, мы вовсе не имѣемъ въ виду г. Некрасова, во первыхъ потому, что путь его совсѣмъ особенный и никакъ не можетъ быть названъ подражательнымъ пушкинскому; во вторыхъ потому, что онъ, къ сожалѣнію, всѣхъ менѣе наслѣдовалъ истинныя красоты Пушкинской поэзіи. По разнымъ другимъ соображеніямъ, мы исключаемъ также изъ нашего обзора: г. Тютчева, какъ принадлежащаго отчасти къ иной эпохѣ и представляющаго извѣстную оригинальность мысли и направленія Огарева, уже давно умолкнувшаго. Затѣмъ мы имѣемъ дѣло съ поэтами молодыми, наличными и дѣйствующими въ литературѣ. Не вдаваясь въ отдѣльныя характеристики каждаго изъ нихъ, мы будемъ строго держаться своей задачи, т. е. отысканія причинъ равнодушія къ нимъ публики и въ особенности оскудѣнія ихъ значенія въ послѣднее время.
Одномъ изъ интересныхъ и характерныхъ свидѣтельствъ недостатка глубокаго, истинно поэтическаго содержанія въ современной дѣятельности нашихъ лирическихъ поэтовъ служитъ для насъ появленіе въ нынѣшнемъ году книжки г. Пятковскаго -- "Гражданскіе мотивы". Какой смыслъ имѣетъ этотъ сборникъ, чѣмъ вызвано его появленіе? Очевидно, что общество еще привыкло чего-то ждать отъ своихъ поэтовъ, что вѣра въ ихъ способность сказать во всякое время и при всякихъ обстоятельствахъ свое живое и сильное слово еще не замерла въ большинствѣ; но въ дѣйствительности этого живаго, сильнаго, оригинальнаго слова не слышится отъ нихъ и, вотъ, въ отвѣтъ на запросъ публики отъ поэтовъ, г. Пятковскій, какъ бы оправдывая ихъ передъ обществомъ, начинаетъ отыскивать въ нихъ какіе-то гражданскіе мотивы, вѣроятно, желая отличить этимъ названіемъ стихотворенія, отвѣчающія сколько нибудь интересамъ и духу времена, отъ стихотвореній, не представляющихъ никакого содержанія, а простое пѣніе на старые и избитые мотивы. Такихъ гражданскихъ мотивовъ изъ всей нашей современной поэзіи г. Пятковскій набралъ 54 штуки. Мы не говоримъ о томъ, въ какой степени счастлива основная идея г. Пятковскаго, ни на сколько удачно сдѣланъ имъ выборъ, но просто указываемъ на то знаменательное явленіе, что могло же придти кому нибудь въ голову хлопотливо выбирать изъ нашихъ поэтовъ отдѣльныя стихотворенія, въ доказательство того, что стихотворцы не совсѣмъ еще отстали отъ вѣка.
Но неужели, могутъ спросить насъ, вы, подобно г. Пятковскому, требуете отъ вашихъ поэтовъ какихъ-то гражданскихъ мотивовъ? Вовсе нѣтъ; но мы требуемъ во всякомъ случаѣ отъ поэзіи серьезнаго содержанія, отраженія эпохи, духа времени, однимъ словомъ, живаго голоса, среди другихъ голосовъ; а насъ угощаютъ капризно-личными ощущеніями, античными созерцаніями, натянутыми картинами изъ средняго и древняго міра, поклоненіями красотамъ природы и т. под. да, вдобавокъ, и этимъ всѣмъ еще въ подогрѣтомъ видѣ, безъ живаго, по большей части, и цѣльнаго вдохновенія. Положимъ, можно встрѣтить истинныя красоты разнаго рода у вашихъ лучшихъ современныхъ поэтовъ. Но вѣдь нельзя же, въ самомъ дѣлѣ, читателю, подобно Агафьѣ Тихоновнѣ, выбирать мысленно эти красоты изъ разныхъ источниковъ и воображать, какъ бы хорошо было, если бы это приставить къ тому и т. д. Можно, конечно, наслаждаться въ Фетѣ живымъ, пѣвучимъ изображеніемъ настроенія минуты, во вѣдь захочется же и чего нибудь по серьезнѣе. Можно плѣняться въ Майковѣ картинностью образовъ и прекрасною постройкою лирическихъ стихотвореній; но, вѣдь, захочется же отъ него, наконецъ, и задушевнаго, живаго слова и чувства. У Полонскаго найдешь, пожалуй, довольно кой чего по этой части, но зачѣмъ же онъ становится такимъ слабымъ, когда берется за поэму съ жизненнымъ, современнымъ содержаніемъ, или отчего же не уловишь, наконецъ, ничего прочнаго въ его міросозерцаніи? У иного, наконецъ, постоянно прекрасныя чувства и мысли, выраженныя хорошимъ стихомъ, но отчего же ихъ забываешь тотчасъ же по прочтенія? Все это обрывки, пожалуй, поэзіи и поэзіи настоящей, но не самая поэзія, къ голосу которой никогда не можетъ остаться равнодушенъ всякій сколько нибудь развитый человѣкъ и которая сама, по своей живой природѣ, не можетъ оставаться безучастной къ трепещущему пульсу жизни. Что же за поэты, которыхъ жизнь, какая бы то ни была, могла застать върасплохъ и зажать имъ и чувства къ воспринятію новаго и уста, призванныя отвѣчать "на всякій звукъ!"
Мы рѣшаемся высказать и еще весьма капитальное обвиненіе противъ нашихъ современныхъ поэтовъ, хотя обыкновенно на эту сторону, при оцѣнкѣ поэтовъ, обращаютъ весьма мало вниманія. Никто изъ нихъ отдѣльно, ни всѣ они вмѣстѣ взятые, нисколько не помогли строенію нашего языка; всѣ они пробивалась только формами, существовавшими въ литературѣ и прежде нихъ или выработанными другими путями, но не создали новыхъ формъ, не оставили по себѣ никакого живаго наслѣдія собственно языку. Исключеніе составлялъ только Мей, но мы говоримъ о живыхъ. Остановимся нѣсколько на этомъ важномъ пунктѣ. Въ огромномъ словарѣ, принятомъ нами въ наслѣдіе отъ народа, заключаются данныя для выраженія всевозможныхъ понятій и ихъ комбинацій; есть даже безконечное количество готовыхъ и часто чрезвычайно мѣткихъ рѣченій и оборотовъ для выраженія того, что уже испытано человѣческою душею въ теченіе общей народной жизни. Народъ и большинство людей, котораго мысли и чувства почти не выходятъ изъ обыкновенныхъ житейскихъ нуждъ и положеній, обыкновенно пробавляется этимъ готовымъ матеріаломъ и только постепенное распространеніе новыхъ идей гражданственности, мышленія, новыхъ занятій, нуждъ и потребностей заставляютъ его постепенно и медленно вырабатывать новыя формы языка; но творцы этихъ новыхъ формъ обыкновенно остаются неизвѣстными, безличными, исчезаютъ въ общей массѣ народа. Поэты, напротивъ, суть именно люди, которые чувствуютъ и мыслятъ новое и по новому, т. е. въ высшей степени живо, ясно и оригинально. Для этихъ, прежде всего, чисто личныхъ, оттѣнковъ мыслей и ощущеній они чувствуютъ потребность въ новыхъ формахъ языка. И именно поэты, а не ученые, ораторы или кто либо другой чувствуютъ по преимуществу эту потребность потому, что для всѣхъ другихъ категорій людей достаточно только доводить свои мысли и выраженіе ихъ въ словѣ до совершенной ясности, чтобы вполнѣ достигать своей цѣли; обо содержаніе ихъ мыслей и выраженія этихъ мыслей принадлежитъ исключительно къ сферѣ общечеловѣческаго; напротивъ, сила и оригинальность -- главнѣйшія достоинства поэтовъ, заключаются именно въ томъ, чтобы уловить и передать въ словѣ мысль и чувство въ его индивидуальнѣйшихъ оттѣнкахъ; ибо хотя содержаніе поэтовъ и дѣлается въ послѣдствіи общимъ достояніемъ, переходитъ во всѣмъ доступные формы, но это именно потому, что ихъ геніальнымъ усиліемъ это мимолетное индивидуальное они успѣваютъ увѣковѣчить въ словѣ, и такомъ образомъ сдѣлать его общечеловѣческимъ или общенароднымъ. Такимъ образомъ можно принять за правило, что всѣ великіе поэты, т. е. люди, успѣвшіе сказать своему народу или и цѣлому человѣчеству, новое слово, были непремѣнно и щедрыми вкладчиками въ сокровищницу своего языка, давали направленіе его развитію. Не даромъ въ грамматикахъ при составленіи правилъ языка берутся за основаніе и поэты наравнѣ съ народною рѣчью. Мы, конечно, не говоримъ чего либо новаго. Пушкинъ, говоря о безсмертной Грибоѣдовской комедіи, зналъ, безъ сомнѣнія, какую похвалу говоритъ онъ ей, предсказывая, что она распадется на пословицы. Многіе фразы изъ комедей Гоголя и Островскаго и теперь уже стали общимъ достояніемъ, вошли въ живую рѣчь, замѣняя, при случаѣ, цѣлыя разсужденія, какъ народная поговорка. А Пушкинскіе эпитеты! кому неизвѣстна ихъ мѣткость!
Живое безличное творчество народной рѣчи, если и не замерло совершенно въ наше время, то какъ уже сказано, по преимуществу перешло въ руки поэтовъ, замѣнилось личнымъ выраженіемъ. Слово, мѣтко употребленное поэтомъ, чувство истинно и глубоко схваченное и счастливо выраженное, создаютъ немедленно и новыя формы въ языкѣ, обогащая это великое народное достояніе. Если же рѣчь поэта, давая почувствовать мнѣ въ извѣстной степени его душевное настроеніе, въ то же время смутна, невыразительна, или, отличаясь правильностью и гармоніею, часто прикрываетъ искуственный пафосъ, напускныя чувства -- ни въ томъ, ни въ другомъ случаѣ она не творческая, не поэтическая рѣчь. Большая часть нашихъ современныхъ поэтовъ грѣшитъ тѣмъ или другимъ и мы съ полною увѣренностью утверждаемъ, что вкладъ ихъ въ богатство народнаго живаго слова -- ничтожный. Выше мы сказали, что такъ же какъ и самобытный вкладъ ихъ въ сокровищницу мысли -- само собою разумѣетъ, что это одно и тоже.
Никто, конечно, не станетъ отрицать, чтобы поэты наши, каковы Майковъ, Полонскій, Фетъ, Щербова, Плещеевъ и др. но были благозвучными распространителями "чувствъ добрыхъ"; никто не станетъ отрицать въ каждомъ изъ нихъ многихъ истинно-поэтическихъ достоинствъ; никто, наконецъ, не отнимаетъ нѣкоторыхъ ихъ заслугъ въ нашемъ образованіи: но намъ досадно, зачѣмъ же они не въ силахъ поддержать такъ высоко знамя поэзіи, чтобы оно было видно и уважаемо людьми всѣхъ партій и убѣжденій -- вотъ что заставило насъ предпринять этотъ этюдъ и высказать нѣсколько горькихъ убѣжденій, къ которымъ мы пришли, по добросовѣстномъ разсмотрѣніи дѣла. Передъ нами стоялъ неотразимо вопросъ объ очевидномъ равнодушіи нашей журналистики и публики къ недавно еще любимымъ молодымъ поэтамъ вашимъ. Что нибудь одно: или критика и публика наша потеряли поэтическое чутье, или вина этого охлажденія лежала въ самихъ поэтахъ?