Болѣе прямымъ отвѣтомъ на этотъ вопросъ пусть послужитъ намъ разборъ послѣдняго, крупнаго произведенія одного изъ самыхъ блестящихъ современныхъ поэтовъ нашихъ. Мы разумѣемъ: "Смерть Люція", лирическую драму А. Н. Майкова.
Въ краткомъ предисловіи къ драмѣ, авторъ говоритъ, что поэма эта, вмѣстѣ съ первою частью, извѣстною подъ именемъ "Три Смерти", начата 11 лѣтъ тому назадъ; но вторая часть до сихъ поръ была имъ оставлена, потому что не удавалась,-- значитъ теперь удалась, если напечатана. Далѣе онъ прибавляетъ, что въ ней "сказалось многое такое изъ прожитого авторомъ, что дается только жизнью и опытомъ",-- значитъ драма имѣетъ жизненное, современное значеніе. Посмотримъ что же въ дѣйствительности даетъ она.
Уже на первый разъ, по прочтеніи лирической драмы А. Н. Майкова, вы чувствуете, что, не смотря на многія несомнѣнныя достоинства ея, на счастливо выбранный сюжетъ, представляющій по истинѣ трагическій моментъ въ исторіи человѣчества, вы остаетесь холодны, точно предъ вами прошло не живое событіе, совершившееся въ лицахъ, а рядъ панорамическихъ картинъ. Анализируя глубже причину этой холодности, остающейся въ читателѣ, вы открываете прежде всего, что поэма не сказала вамъ ничего новаго, живаго. Построена она вообще довольно правильно и ловко, всѣ, даже мелочныя, подробности римской жизни изображены съ знаніемъ дѣла, каждое лицо говоритъ дѣйствительно такъ, какъ ему слѣдуетъ по данной авторомъ роли, т. е. циникъ цинически и т. д. Но все это: и трагическое положеніе лучшихъ людей въ эпоху упадка Рима и глубокое нравственное паденіе римскаго общества, и высокое мужество первыхъ христіанъ -- были намъ извѣстны нисколько не менѣе и до появленія поэмы А. Н. Майкова. Того высокаго вдохновенія, того прозрѣнія въ давно минувшія времена, которое умѣетъ открыть въ нихъ новыя и типическія черты, въ поэмѣ А. Н Майкова мы вовсе не находимъ. Нѣкоторыя археологическія подробности, введеныя авторомъ въ поэму, и, можетъ быть, не всѣмъ извѣстныя, конечно не придаютъ ей яркаго колорита эпохи. Наконецъ, нѣкоторыя мѣста въ драмѣ поражаютъ очевиднымъ отсутствіемъ тонкости замысла и отдѣлки, грѣшатъ противъ основныхъ началъ жизни и искусства. Къ такомъ явнымъ промахамъ принадлежитъ напр. во 2-й сценѣ то мѣсто, гдѣ гости Люція пьютъ, по принужденію циника, тостъ кесарю "за то, что онъ душитъ и давитъ ихъ." Особенно любопытно то обстоятельство, что на это мѣсто, какъ г. Майковъ самъ говоритъ въ примѣчаніи, уже указывали ему, какъ на художественную неловкость; но онъ думаетъ оправдать себя Тацитомъ, Светоніемъ и проч. свидѣтельствами о глубокомъ паденіи нравовъ той времени. Да дѣло не въ томъ, какъ глубоко пало общество того времени, а въ томъ, что обращикъ, выдуманный поэтомъ для того, чтобы показать глубину этого паденія, вообще не правдоподобенъ, психологически невѣренъ, не было никакой необходимости гостямъ повторять столь унизительный тостъ, никакой опасности замѣнить тостъ какимъ нибудь другомъ, хвалебнымъ кесарю. Такъ же неловко относительно художественной или, что тоже, жизненной правды внезапное отчаянье Люція и восклицанье его
О Римъ, о Римъ!.. Нѣтъ! жить нельзя!
при видѣ толпы гостей, жадно бросившихся на расхищеніе драгоцѣнныхъ вещей Люція. Какъ будто онъ недостаточно еще зналъ и презиралъ этихъ людей, чтобы быть потрясеннымъ какою либо съ ихъ стороны выходкой.
Но удовлетворившись изображеніемъ эпохи, избранное авторомъ, не найдя истиннаго творчества въ этой сторонѣ поэмы, читатель ищетъ въ ней по крайней мѣрѣ творчества, другаго рода: сердцевѣдѣнія, проникающаго до глубочайшихъ основъ человѣческой природы, живыхъ лицъ и характеровъ, отношеній вѣрно схваченныхъ и представленныхъ, однимъ словомъ тѣхъ откровеній души и жизни, которыя всегда составляли вставную силу и задачу поэзіи и давало ей право на воспитаніе человѣчества. Въ "смерти Люція" фигуры человѣческія только что правильны, но не живы; это академическіе этюды, въ которыхъ видно извѣстное мастерство и обдуманность, но въ которыхъ напрасно искало бы вы своеобразнаго проявленія жизни. Вообще вся поэма очевидно написана по извѣстному плану, съ извѣстною цѣлью, съ расчетомъ на извѣстные эффекты; однимъ словомъ, авторъ попалъ на хорошій сюжетъ для лирической драмы, какъ онъ назвалъ свое произведеніе, и обработалъ этотъ сюжетъ старательно и довольно удачно; но, да проститъ намъ А. Н. Майковъ, мы не видимъ въ его поэмѣ вдохновенія, того приращенія и глубокаго сосредоточенія силъ разума и фантазіи, которые называются поэтическимъ творчествомъ и оттого поэма его, пошевеливъ при чтеніи нѣкоторыя стороны ума, затронувъ слегка нѣкоторыя фибры сердца, не оставляетъ въ читателѣ цѣльнаго, незабываемаго впечатлѣнія.
Есть, впрочемъ, одинъ моментъ въ поэмѣ, гдѣ лирическое одушевленіе автора поднимается весьма высоко и невольно передается читателю. Это то мѣсто, гдѣ Марцеллъ, другъ Люція, желая обратить его въ христіанство, говоритъ ему, пораженному зрѣлищемъ внезапно раскрывшихся катакомбъ:
Весь Рамъ подрытъ!
Подъ старыми Римомъ, Римъ ужъ новый!
Преобразить его готовый,