Переводъ А. П. Зенкевичъ.
I.
Въ модныхъ морскихъ купаньяхъ, куда стекается столько богачей -- больныхъ ради леченья и здоровыхъ -- праздныхъ ради удовольствія, находятъ для себя уголки и несчастные, дошедшіе до отчаянія люди, которые прячутъ въ нихъ свои горести, свои разочарованія.
Море имѣетъ для человѣческой натуры такое обаяніе, что едва ли найдется чувство или страсть, на которыя бы его близость не повліяла благотворно -- будь это любовь, ненависть, горе, счастье, или что другое. Жизнь моряка и тѣмъ полна особенной прелести, что такъ разнообразна; морякѣ сталкивается съ разными племенами, какихъ не увидишь на сушѣ, подвергается постоянно разнаго рода опасностямъ; онъ вѣчно въ движеніи, передъ глазами его проходятъ множество разныхъ видовъ и красотъ природы, и въ довершеніе всего -- эта постоянная близость къ той дружественной стихіи, которая однако такъ легко можетъ избавить насъ отъ всякихъ заботъ и враговъ, даже отъ самой жизни. Неудивительно послѣ этого, что гдѣ встрѣчаешься съ моремъ, тамъ наталкиваешься на романъ. Подъ общей складкой пустой жизни, какую люди ведутъ на модныхъ морскихъ купаньяхъ, если захотѣть всмотрѣться поглубже, можно отыскать въ этихъ самихъ людяхъ первообразъ человѣка во всей его грубости, силѣ и цѣльности; благодаря вліянію, какое оказываетъ на всѣхъ измѣнчивая морская стихія, а также отчасти -- полному отсутствію той меркантильности, какая царствуетъ въ промышленныхъ городахъ, натура человѣческая проявляется вблизи моря болѣе смѣлой и свѣжей, оставаясь болѣе вѣрной себѣ, чѣмъ при какой либо другой обстановкѣ.
Море, надъ которымъ не властенъ спекулятивный духъ человѣка, не властна мода и нововведеніе; море, которое съ начала человѣческой исторіи и до нашего времени остается неизмѣннымъ во всемъ своемъ величіи, простотѣ и силѣ -- море дѣлаетъ насъ болѣе правдивыми по отношенію къ себѣ, чѣмъ всѣ эти блестящіе города, людныя мѣстечки, льстивые салоны, эгоистичныя биржи и рынки. Море -- не только самое величественное и самое чудное зрѣлище, какое Богъ далъ человѣку, но и самое трогательное и волнующее душу. Мы чувствуемъ и какъ бы слышимъ голосъ Создателя Вселенной, говорящій съ нами, и этотъ голосъ могучѣе и торжественнѣе звуковъ пѣсни самаго Гомера.
Наступилъ день Рождества. Эта пора повидимому мало чѣмъ отличается здѣсь, на югѣ Англіи, въ извѣстномъ своимъ купаньемъ приморскомъ городкѣ, отъ той же поры въ Италіи, въ подобномъ же приморскомъ мѣстечкѣ: тоже голубое небо надъ далеко разстилающейся по берегу бѣлой каменистой террасой; тоже обиліе пахучихъ фіалокъ, украшающихъ собою цвѣточный рынокъ; тотъ же мягкій горный вѣтерокъ, слегка колыхающій голубую поверхность моря. Сегодня впрочемъ, не смотря на теплый, пріятный воздухъ и повсюду открытыя окна, съ уставленными на нихъ цвѣтами, дулъ юго-восточный вѣтеръ, и волны, громоздясь одна на другую въ высокія колоны, шумно разбивались о желѣзныя перилы эспланады и врывались въ погреба и кухни. Молодой и старый спѣшилъ взглянуть на чудное зрѣлище; промокшіе юноши-шалуны, облитые нахлынувшимъ на нихъ потокомъ, представляли собой всеобщую потѣху. Какимъ радостнымъ казался міръ божій въ это ясное послѣобѣденное время! Издали по зеленѣвшимъ отлогостямъ горъ, на подобіе вала окаймляющихъ собой старую часть города, мелькали безчисленныя влюбленныя парочки; мальчики и дѣвочки разныхъ возрастовъ, въ праздничныхъ нарядахъ играли на глазахъ любовавшихся ими родителей; рыбаки въ своихъ яркихъ желтыхъ и синихъ курткахъ весело толкались на рыбномъ рынкѣ, довольные возможностью хоть денекъ дать спокойно полежать своимъ лодкамъ; даже старики рабочіе -- и тѣ собрались поглазѣть на празднующій Рождество людъ, и у нихъ скорѣе бился пульсъ въ ожиданіи лучшаго въ году обѣда.
-- Боже мой!-- думалъ одинъ -- одинокій наблюдатель этого веселья -- какъ мало знаемъ мы, что такое истинное горе, пока сами не испытаемъ его! И я когда-то былъ такимъ же беззаботнымъ, довольнымъ собой и равнодушнымъ къ несчастью ближнихъ, какъ эта толпа. Имѣю ли я послѣ этого право находить свѣтъ, людей безсердечными? Могу ли я порицать человѣческую натуру за то, что она болѣе склонна къ веселью, счастью, красотѣ, нежели къ горю, заботамъ, отчаянію -- я, который самъ охотно убѣжалъ бы на край свѣта, чтобы избавиться отъ самого себя!
Онъ былъ еще молодымъ человѣкомъ, хотя преждевременно посѣдѣвшимъ и состарѣвшимся; на первый взглядъ онъ не представляетъ собой ничего особеннаго, но всматриваясь въ него пристальнѣе, вы бы открыли въ немъ что-то невообразимо патетическое и грустное, даже болѣе -- что-то страшное и даже ужасное, потому что на лицѣ его отражалось то, что на человѣческомъ языкѣ называется отчаяніе. У него былъ большой, открытый, благородно очерченный лобъ; ротъ, хотя не выражавшій рѣшительности въ характерѣ, но прекрасной формы и съ пріятнымъ выраженіемъ и густые волнистые, съ просѣдью, волосы. Его красивая голова не могла принадлежать дюжинному человѣку, и если откинуть въ сторону этотъ страшный взглядъ несчастнаго, жаждущаго конца своимъ страданіямъ и не находящаго его, то всѣ черты лица его можно было бы назвать прекрасными, такъ онѣ были правильны и тонки. Но какъ страшно измучено и утомлено было это лице!
Онъ сидѣлъ по часамъ въ своемъ креслѣ передъ окномъ, выходившимъ на набережную, погруженный въ тяжкія думы и смотрѣлъ на колыхавшееся передъ нимъ море, на проходившую мимо него толпу, на чаекъ, улетавшихъ и прилетавшихъ обратно, на прозрачно голубое небо; но едва ли онъ видѣлъ что либо изъ лежавшаго передъ его глазами: онъ смотрѣлъ и думалъ потому единственно, что ничего другаго не могъ дѣлать. Въ его маленькой, свѣтлой комнаткѣ были однако книги, заявлявшія собою, за неимѣніемъ другихъ данныхъ, о культурности того, кому онѣ принадлежали; но сегодня онѣ оставались нетронутыми на своихъ мѣстахъ. Лежали тутъ также и газеты и большой портфель съ бумагами и рукописями, которыя свидѣтельствовали о литературныхъ вкусахъ его или, быть можетъ, профессіи писателя. Но и до нихъ не прикасались уже нѣсколько дней. Онъ отдался всецѣло своимъ грустнымъ мыслямъ, своимъ сожалѣніямъ о прошломъ, то есть занятію безъ сомнѣнія худшему для человѣка, такъ какъ въ результатѣ было одно отчаяніе. Между тѣмъ отовсюду доносились разные звуки; казалось, весь домъ съ его многочисленными жильцами дышалъ весельемъ; сверху раздавался пріятный голосокъ молодой дѣвушки, распѣвавшей рождественскія кантаты; снизу слышались радостные возгласы дѣтей; по лѣстницѣ раздавались шаги то сходившихъ, то подымавшихся людей, весело напѣвавшихъ или насвистывавшихъ знакомый мотивъ. Весь домъ былъ положительно наполненъ одними счастливцами, весело праздновавшими святки.
Длинное послѣобѣденное время, быстро промчавшееся для другихъ, но нескончаемое для него, стало приближаться къ концу. По всему дому загремѣли чашки; всюду позажглись огни, опустились гардины; начался рождественскій вечеръ съ его обычнымъ веселымъ чаепитьемъ, дѣтскими играми, оживленной болтовней, счастливыми воспоминаніями. Фриландъ вдругъ почувствовалъ, что больше переносить свое положеніе онъ не въ силахъ. Слишкомъ долгое одиночество, также какъ и продолжительныя физическія страданія, дѣлаютъ самаго сильнаго изъ насъ похожимъ на ребенка; нетерпѣніе наше доходитъ до такихъ предѣловъ, что мы готовы закричать: "помогите, спасите!" не зная даже, къ кому бы относился этотъ крикъ.