Онъ позвонилъ; пришла служанка, принеся съ собой на подносѣ чашку чая и немного хлѣба и масла, поданные на этотъ разъ еще небрежнѣе обыкновеннаго. Джени, какъ и всѣ вообще, только и думала что о праздникѣ, умирая отъ нетерпѣнія поскорѣй нарядиться и уйти гулять съ ожидавшимъ ее внизу поклонникомъ.
-- Что, Люси дома? спросилъ онъ почти робко, боясь выдать себя даже этой грубой крестьянкѣ.
-- У Люси, сударь, въ гостяхъ дѣти, и ей сегодня не до васъ. Они только что всѣ собрались вокругъ елки.
-- Надѣюсь и вы принимаете участіе въ праздникѣ? спросилъ онъ, стараясь казаться веселымъ.
-- До того ли намъ служанкамъ сегодня!-- грубо отвѣтила она;-- бѣготни вдвое, еле вырвешься на минутку, развѣ вотъ теперь вечеромъ, между чаемъ и ужиномъ. Намъ приходится ожидать втораго дня.
Этотъ легкій намекъ на второй день заставилъ Фриланда тотчасъ же замолчать. Увы, наступитъ утро, эта женщина броситъ на него взглядъ полный ожиданія, но ему нечего будетъ подарить ей.
Какъ только она вышла, онъ быстро вывернулъ всѣ свои карманы. Неужели онъ ошибся? ему казалось, будто у него еще оставалась гинея, ну -- не гинея, то полгинея или хоть шиллингъ. Невозможно допустить, чтобы онъ, Эдвардъ Фриландъ, сынъ благородныхъ родителей, получившій университетское образованіе, жившій въ обществѣ, могъ дойти до такого положенія! Однако оно было такъ на самомъ дѣлѣ. Напрасно онъ шарилъ поочередно во всѣхъ карманахъ, въ столѣ, въ кошелькѣ и въ ящикахъ -- нигдѣ не находилось ни мѣднаго пенни.
Онъ закрылъ лице руками и, облокотясь на столъ, въ сотый разъ задумался надъ вопросомъ, который постоянно задавалъ себѣ. Какимъ образомъ онъ, при своихъ связяхъ, своихъ замѣчательныхъ, даже выдающихся способностяхъ, съ порядочнымъ здоровьемъ, тактомъ и умомъ и конечно полной готовностью трудиться, былъ въ настоящее время, въ цвѣтѣ лѣтъ, человѣкомъ совершенно поконченнымъ, безъ надеждъ и упованій! Да, фактически, онъ былъ совершенно разоренъ, но въ немъ однако оставался слабый проблескъ вѣры въ самаго себя. Обремененный долгами, оклеветанный врагами, дурно понятый и друзьями, оставленный и забытый обществомъ, онъ находился теперь въ томъ ужасномъ положеніи, когда жизнь становится невыносимой тягостью, а смерть представляется избавленіемъ.
Какъ, въ самомъ дѣлѣ, онъ довелъ себя до этого! Обвинить себя въ такихъ проступкахъ, въ которыхъ ему было бы трудно сознаться матери или сестрѣ, онъ рѣшительно не могъ. Никогда онъ не былъ ни пьяницей, ни кутилой, ни игрокомъ, никогда не вращался въ грязныхъ аферахъ и среди продажныхъ женщинъ; онъ только тратилъ и раздавалъ больше, чѣмъ позволяли ему средства, не задумывался о своемъ настоящемъ и будущемъ, слишкомъ ширился, подражая привычкамъ богатыхъ людей, и вообще относился черезъ чуръ небрежно къ своимъ матеріальнымъ интересамъ; главное же отчего и произошло все зло -- онъ слишкомъ надѣялся на свои силы.
Когда пятнадцать лѣтъ тому назадъ Эдвардъ Фриландъ выступилъ впервые на литературномъ и артистическомъ поприщѣ, счастье разомъ улыбнулось ему. На него посыпались со всѣхъ сторонъ преувеличенныя похвалы неразборчивыхъ поклонниковъ его таланта; въ свѣтѣ онъ былъ встрѣченъ съ не меньшимъ успѣхомъ, чѣмъ и въ литературномъ и художественномъ мірѣ. Онъ только слышалъ отовсюду однѣ похвалы и предсказаніе успѣха. Стоитъ одному кому нибудь признать громко въ насъ талантъ, чтобы и другіе стали вторить. Если найдется критикъ, который заявитъ свѣту, что имъ найденъ геній, можно почти утверждать, что ему повѣрятъ.