Бросивъ въ огонь нѣсколько писемъ, онъ снялъ съ себя часы -- этого вѣрнаго друга, съ которымъ не позволялъ себѣ разставаться даже въ минуты самой большой крайности и положилъ ихъ на каминѣ, съ довольнымъ чувствомъ сознанія, что они почти вполнѣ уплатятъ его небольшой долгъ.
Потомъ онъ сталъ пересматривать свои книги, съ тѣмъ, чтобы въ какой нибудь изъ нихъ написать имя своего прекраснаго, великодушнаго друга; эти книги конечно когда нибудь пріобрѣтутся ею, и увидя свое имя, она прольетъ слезу умиленія и прощенія, а быть можетъ, и болѣе... слезу, вызванную нѣжнымъ воспоминаніемъ о миновавшей любви. Число этихъ вѣрныхъ друзей его уменьшилось до двадцати или и того менѣе сильно потертыхъ карманныхъ изданій, въ обществѣ которыхъ онъ почти неразлучно жилъ въ послѣднее время и которыя сдѣлались ему до того дороги, что горячія слезы брызнули у него изъ глазъ, когда онъ сталъ прощаться съ ними. Ни одно не казалось ему болѣе подходящимъ для загробнаго подарка той, которую онъ боготворилъ до послѣдней минуты, какъ миніатюрный томикъ поэмъ Шиллера. Изъ всѣхъ поэтовъ на свѣтѣ, Шиллеръ болѣе всѣхъ былъ поэтомъ скорби, и мѣста, подчеркнутыя имъ въ разныхъ его стихотвореніяхъ, могли живо напомнить ей о другѣ и его стремленіяхъ къ болѣе достойной жизни, хотя они, увы, такъ и оставались только стремленіями...
Дрожащей рукой и ослѣпленный слезами, искажавшими передъ нимъ буквы, онъ написалъ изящное имя: "Ирена", прибавивъ подъ нимъ число, годъ и слово "прости".
Теперь эта женщина была также далеко отъ него, какъ небо отъ земли; она вращалась въ блестящемъ кругу, въ которомъ являлась для всѣхъ руководящей звѣздой радости и счастья; но недавно еще, смѣло и со всей своей искренностью она одна изъ всѣхъ высказывала ему правду и сожалѣла, что онъ пошелъ по ложной дорогѣ.
Мысленно, пока память о ней еще не угасла въ немъ навѣки вмѣстѣ съ жизнью, онъ осыпалъ имя ее благословеніями.
Тяжело вздохнувъ и нѣсколько разъ прильнувъ губами къ исписанному имъ мѣсту въ книгѣ, онъ отложилъ ее всторону. Затѣмъ, казалось, не оставалось дѣлать ничего болѣе.
Неужели въ самомъ дѣлѣ онъ окончательно рѣшился на этотъ поступокъ? задалъ онъ себѣ вопросъ прежде, нежели взяться за ручку двери. Могъ ли онъ согласовать со своею совѣстью рѣшимость покончить со своимъ существованіемъ? Могъ ли онъ отнять у себя въ послѣдній разъ возможность искупленія, обновленія, возрожденія -- то есть отнять жизнь? Въ отвѣтъ сердце его рѣшительно подсказывало ему "да". Онъ былъ оставленъ и забытъ всѣми, кто зналъ его въ молодости и въ довольствѣ. Тотъ самый свѣтъ, который когда то былъ у его ногъ, теперь презиралъ его. Никому онъ не нуженъ, никому не прійдется плакать и горевать о немъ. Ему не оставалось ничего лучше, какъ умереть.
Онъ загасилъ свѣчу, открылъ дверь и сталъ спускаться по лѣстницѣ, шатаясь, какъ слѣпой, и не смотря ни направо, ни налѣво, а только подвигаясь впередъ, подталкиваемый своимъ страшнымъ намѣреніемъ и съ твердой рѣшимостью умереть теперь, когда это казалось такъ легко!
Но въ ту самую минуту, какъ онъ открылъ входную дверь, въ которую ворвался тотчасъ же сильный порывъ вѣтра съ дождемъ, и глазамъ его представилось черное, беззвѣздное небо и черное бурное море, съ бѣлой свѣтящейся точкой маяка -- снизу донесся къ нему тоненькій голосокъ, звавшій его по имени... И прежде, чѣмъ онъ успѣлъ уйти, пара нѣжныхъ ручекъ обвились кругомъ его шеи, и беззаботное прелестное личико прижалось къ его лицу.
Это была Люси, но не Люси буднихъ дней въ своемъ ситцевомъ платьѣ, толстыхъ, подбитыхъ гвоздями башмакахъ и голландскомъ передникѣ, а праздничная, рождественская Люси, съ цвѣтами въ золотистыхъ волосахъ, въ бѣломъ платьецѣ и въ красныхъ, какъ въ сказкѣ, башмакахъ.