-- Никогда вы меня не убѣдите, чтобы вы любили Швейцарію болѣе, нежели мы любимъ Италію.
-- Да я-то въ этомъ убѣжденъ, возразилъ Саксенъ:-- ваша любовь къ родинѣ, быть можетъ, болѣе разумная страсть, нежели наша. Она неразрывно связана съ вашей дивной исторіей, съ вашей кровной и мѣстной гордостью; но ничто меня не разувѣритъ въ томъ, что мы, швейцарцы, питаемъ болѣе сильное чувство привязанности собственно къ нашей родной почвѣ.
-- Собственно къ почвѣ? повторилъ Кастельтауерсъ.
-- Да; къ землѣ, что подъ нашими ногами, къ горнымъ хребтамъ, что надъ нашими головами. Горы наши такъ же намъ милы, какъ будто онѣ живыя существа и могутъ платить намъ за нашу любовь любовью же. Онѣ внѣдряются въ нашу внутреннюю жизнь; онѣ чѣмъ-то неуловимымъ вліяютъ на нашу душу, а черезъ душу и на тѣло наше. Онѣ -- часть насъ самихъ.
-- Говоря переноснымъ языкомъ, замѣтилъ графъ.
-- Но дѣйствіе ихъ далеко не принадлежитъ къ области воображенія, возразилъ Саксенъ.
-- Въ чемъ же оно заключается?
-- Именно въ томъ, о чемъ мы сейчасъ говорили: въ тоскѣ по родинѣ, въ болѣзни, которой мы страдаемъ вдали отъ нея.
-- Но это -- болѣзнь душевная, сказала Олимпія.
-- Извините, это -- физическій недугъ.