-- На вашемъ мѣстѣ, Кастельтауерсъ, я бы приказалъ отвести воду въ Сленѣ, сказалъ майоръ Боанъ съ короткимъ, отрывистымъ смѣхомъ.-- Онъ, должно быть, раскаялся въ этомъ чекѣ и утопился въ припадкѣ отчаянія.
-- Вздоръ какой! почти сердито прервалъ сто Колонна; но и ему исчезновеніе Саксена показалось страннымъ, и графу тоже.
V.
Мавзолей.
Въ кастельтауерскомъ паркѣ находилось одно весьма любопытное строеніе изъ сѣраго гранита, съ вида похожее на фонарь ночного сторожа. Оно стояло на небольшой возвышенности въ отдаленномъ уголкѣ имѣнія, въ концѣ двойного ряда малорослыхъ кипарисовъ, и заключало въ себѣ бренные остатки любимой охотничьей лошади графа. Называли его "Мавзолеемъ".
Болѣе отчаянно-безобразное созданіе рукъ человѣческихъ трудно было бы вообразить себѣ; но покойный графъ думалъ сдѣлать изъ этого памятника образецъ изящной простоты, и не одну сотню уложилъ на сооруженіе его. Будучи заграницей, когда узналъ о кончинѣ своей старой лошади, онъ набросалъ на листѣ почтовой бумаги бѣглый эскизъ чего-то въ родѣ храма Весты, и переслалъ рисунокъ къ своему управляющему съ приказаніемъ передать его для исполненія работы какому-то гильдфордскому каменщику. Но графъ былъ плохимъ чертежникомъ, а каменьщикъ, въ жизнь свою невидавшій никакого храма Весты, не былъ геніемъ; такимъ образомъ случилось, что кастельтауерскій паркъ обогатился такимъ архитектурнымъ феноменомъ, въ сравненіи съ которымъ акцизныя будки на ватерлоскомъ мосту являются классически-изящными строеніями. Къ счастью, графъ скончался въ Неаполѣ, въ блаженномъ невѣдѣніи объ архитектурномъ страшилищѣ, воздвигнутомъ въ его отсутствіи, и преемникъ его счелъ лишнимъ трудомъ сломать его.
Когда Саксенъ оторвался отъ безотрадныхъ размышленій, которымъ онъ предавался у подножія большого дуба, было еще такъ рано, что онъ соблазнился красотой утра и рѣшился продолжать прогулку. Безцѣльно пробираясь по высокому папоротнику, онъ подстерегалъ кроликовъ, и думалъ о лисъ Колоннѣ, какъ вдругъ совершенно неожиданно очутился у самой подошвы маленькой возвышенности, увѣнчанной мавзолеемъ.
Хотя онъ въ Кастельтауерсѣ пробылъ уже болѣе десяти дней, но именно въ этотъ закоулокъ парка онъ какъ-то еще не заходилъ ни разу. Слѣдовательно феноменъ доморощеннаго искуства былъ для него новостью, и онъ съ недоумѣвающимъ удивленіемъ обошелъ его кругомъ, со всѣхъ сторонъ, любуясь его безобразіемъ; затѣмъ поднялся на возвышенность, и попробовалъ отворяется ли дверь, выкрашенная подъ цвѣтъ зеленой бронзы, и усѣянная сверху до низу большими шестиугольными шишками. Дверь легко подалась на первый толчокъ, и Саксенъ вошелъ.
Внутри мавзолея такъ было темно, а день былъ такъ ослѣпительно ясенъ, что прошло нѣсколько минутъ прежде, нежели Саксенъ могъ что нибудь разглядѣть. Наконецъ, въ самой серединѣ строеніи, изъ мрака выдѣлился коренастый обрубокъ въ видѣ колонны на массивной четыреугольной подставкѣ, и Саксенъ могъ удостовѣриться по высѣченной на немъ надписи (составленной на полуграмотномъ латинскомъ нарѣчіи), что поводомъ ко всему этому уродливому великолѣпію была память лошади. Тогда онъ усѣлся на квадратную подставку, и углубился въ изученіе внутренности мавзолея.
Она была, если только возможно, еще безобразнѣе, чѣмъ наружность его, то-есть сходство строенія съ фонаремъ было еще разительнѣе изнутри, нежели снаружи. Колонна какъ разъ походила на исполинскую свѣчу, а стѣны, выложенныя гладкимъ гранитомъ, напомнили бы стекло самому ненаходчивому на сравненія зрителю. Имѣй каменьщикъ хоть искру оригинальности или самобытности таланта, онъ снаружи придѣлалъ бы къ своему произведенію добрую солидную гранитовую ручку, и оно было бы совершенствомъ въ своемъ родѣ.