Взявъ со стола календарь, онъ посмотрѣлъ, сколько дней оставалось до 22 марта. Теперь было четвертое, значитъ -- оставалось ровно восемьнадцать дней. Черезъ восемьнадцать дней окончится длинное, безконечное столѣтіе, во время котораго полмильона Джэкоба Трефольдена росли и увеличивались, процентъ на процентъ -- столѣтіе, во время котораго цѣлыя поколѣнія родились, жили и умерли. И до какой страшной цифры возрасло знаменитое наслѣдство! Оно равнялось теперь девяти мильонамъ пятистамъ пятидесяти-двумъ тысячамъ, четыремстамъ и нѣсколькимъ фунтамъ! Трефольдену казалось, что это были слова, одни слова, которыхъ никакой умъ человѣческій не могъ ясно представить. Ему казалось, что это все равно какъ измѣрить дѣйствительное разстояніе между землей и солнцемъ. Это гигантское наслѣдство должно было раздѣлиться на двѣ половины: одна половина прямому наслѣднику, другая -- на богоугодное дѣло. Половина! и та даже поражала его своей громадностью! Даже половина равнялась четыремъ мильонамъ семистамъ и нѣсколькимъ фунтамъ! Обѣ суммы были такъ велики, что онѣ одинаково его поражали.
Онъ взялъ перо и сдѣлалъ поспѣшно маленькій разсчетъ. Полагая по пяти процентовъ -- а это было во всякомъ случаѣ возможно -- половина наслѣдства принесла бы въ годъ доходу двѣсти-тридцать тысячъ въ годъ! Прекрасное состояніе, безспорно, но многіе англійскіе лорды получаютъ гораздо болѣе, и даже онъ, бѣдный стряпчій, не затруднился бы, какъ израсходовать это состояніе.
И это великолѣпное наслѣдство могло, должно было достаться ему, еслибъ не проклятая судьба! Оно могло быть его, а теперь кому оно пойдетъ? Къ чужому, иноплеменнику, грубому, необразованному дикарю, который, вѣроятно, не знаетъ самого языка, его праотцевъ! О, горькая несправедливость! Не имѣлъ ли онъ полнаго права на это состояніе? Не находился ли онъ въ точно такомъ же родствѣ къ завѣщателю? Развѣ справедливо было, чтобъ потомокъ старшаго сына утопалъ въ роскоши, а потомокъ младшаго стоялъ бы на краю погибели и разоренія? Еслибы хоть постановлено было раздѣлить состояніе между живущими потомками, то они бы оба были богаты, но теперь...
Онъ вскочилъ блѣдный, разстроенный, и въ неописанномъ волненіи началъ ходить по комнатѣ.
Но теперь, очевидно, этотъ мальчишка былъ злѣйшій врагъ Трефольдена, и онъ имѣлъ полное право его ненавидѣть. Вильямъ Трефольденъ былъ отчаянный человѣкъ. Не присвоилъ ли онъ себѣ двадцать пять тысячъ фунтовъ, которые лордъ Кастльтауерсъ доставилъ ему два года тому назадъ, для уплаты закладной, и не грозили ли ему теперь разореніе и позоръ? Поставивъ все, и свое честное имя и свою безопасность на одну карту, могъ ли онъ теперь колебаться и не вступить въ жестокую, роковую борьбу съ его злѣйшимъ врагомъ, обладателемъ мильоновъ?
На лицѣ его показалась вызывающая улыбка торжества и его указательный наледь быстро забѣгалъ по картѣ, лежавшей передъ нимъ. Изъ Дувра въ Кале, изъ Кале въ Базель, изъ Базеля въ Цюрихъ, изъ Цюриха въ Куръ. Въ Курѣ желѣзныя дороги прекращаются, но эмигранты Трефольдены не могли жить далеко отъ Кура. Путешествіе туда возьметъ не болѣе трехъ-четырехъ дней. Онъ отправится въ путь завтра же.
Рѣшившись что дѣлать, Вильямъ Трефольденъ сталъ снова прежнимъ, хладнокровнымъ, методическимъ человѣкомъ, и всякая тѣнь смущенія или безпокойства исчезла съ его лица. Положивъ путеводителя въ карманъ, онъ написалъ поспѣшно нѣсколько строкъ своему помощнику, жжегъ листъ бумаги, на которомъ дѣлалъ разсчетъ, и заперевъ свою конторку, вышелъ изъ комнаты.
-- Безъ четверти семь, воскликнулъ онъ, взглянувъ на часы:-- экъ я ныньче опоздалъ!
Онъ сказалъ это громко, полагая, что былъ одинъ, но къ величайшему своему удивленію, онъ увидѣлъ за конторкой Кэквича, прилежно писавшаго какую-то бумагу.
-- Вы здѣсь, Кэквичъ! съ неудовольствіемъ произнесъ Трефольденъ:-- вѣдь я сказалъ, что вы можете идти.