Что случилось наканунѣ.
Было холодное, хмурое утро, совершенно непохожее на ясныя, золотистыя утра, предшествовавшія ему впродолженіе цѣлыхъ двухъ недѣль, когда Саксенъ Трефольденъ и майоръ Воанъ помчались въ Лондонъ на почтовомъ поѣздѣ, отходившемъ съ седжбрукской станціи въ девять часовъ сорокъ-пять минутъ.
Они одни занимали цѣлое отдѣленіе, и молча сидѣли другъ противъ друга, запятые каждый своими мыслями. Ландшафтъ по сторонамъ былъ самый скучный. Низко нависшій туманъ заслонялъ красивые суррейскіе холмы; паръ отъ локомотива сгущался на сыромъ воздухѣ и образовалъ почти неподвижные клубы, стоявшіе въ воздухѣ на цѣлые четверть мили, позади быстро удаляющагося поѣзда, и развѣсистые вязы, по мѣстамъ тянувшіеся почти вдоль самыхъ рельсовъ, смотрѣли призрачно и уныло. Словомъ, это былъ именно одинъ изъ тѣхъ дней, которые любятъ описывать французскіе романисты, въ своихъ повѣствованіяхъ объ Англіи и англичанахъ, одинъ изъ тѣхъ дней, когда воздухъ тяжолъ и небо сѣро, и сэръ Смитъ (молодой, богачъ, красавецъ, но снѣдаемый сплиномъ) отправляется на Примроз-Гилль, и спокойно зарѣзывается.
Если самый день былъ скученъ, то и путешественники были не менѣе скучны. Саксенъ въ душѣ былъ порядочно встревоженъ, а у Воана въ головѣ роились мрачныя, горькія мысли. Онъ сидѣлъ нахмуренный, прикусывая концы своихъ длинныхъ усовъ, уставивъ глаза въ коврикъ, лежавшій подъ его ногами, а умомъ и сердцемъ снова переживалъ то, что происходило наканунѣ, вечеромъ, въ гостиной леди Кастельтауерсъ -- переживалъ каждое слово, каждый взглядъ, все какъ было -- переживалъ въ сотый разъ, и съ каждымъ разомъ воспоминаніе о роковыхъ минутахъ глубже и глубже вживалось въ его душу.
Вотъ что происходило, и какъ все случилось.
Обѣдъ кончился, кофе былъ поданъ, и майоръ Воанъ пробрался къ уютному уголку, подъ лампою, гдѣ сидѣла Олимпія и читала. Онъ живо помнилъ, какимъ именно освѣщеніемъ свѣтъ падалъ на лицо ея сверху, и какъ она подняла глаза съ милой улыбкою, когда онъ сѣлъ возлѣ нея.
Они разговорились. Онъ сперва просилъ ее извинить за то, что рѣшился безпокоить ее, потомъ спросилъ, не имѣетъ ли она порученій въ Италію. Она отвѣтила, что единственное ея порученіе относится къ нему самому, и заключается въ томъ, чтобы онъ храбро сражался, чему нѣтъ никакой нужды учить такого неустрашимаго воина, и возвратился бы цѣлъ и невредимъ, когда правое дѣло одержитъ побѣду. И вдругъ, то, что онъ твердо рѣшился не высказывать никогда, прихлынуло изъ его сердца къ устамъ съ такой силою, что онъ, самъ не зная какъ, спросилъ, будетъ ли для него хоть какая-нибудь надежда, когда все кончится благополучно.
-- Надежда? повторила она:-- надежда на что, майоръ Воанъ?
Тогда, въ немногихъ, сильныхъ, задушевныхъ словахъ, онъ высказалъ ей, какъ онъ ее любитъ, и что для того, чтобы сдѣлать ее своею, онѣ готовъ терпѣть все, идти на все. Но она, глядя на него съ какимъ-то грустнымъ удивленіемъ, отвѣчала ему, что этому не бывать.
Ему и не снилось никогда, чтобъ бывать. Тысячу разъ онъ твердилъ себѣ, что было съумасшествіемъ любить ее, что еще вдесятеро большимъ съумасшествіемъ было бы открыть ей свою любовь; а теперь, когда роковыя слова были сказаны, онъ не могъ заставить себя вѣрить, что они были сказаны напрасно.