Голосомъ, дрожащимъ отъ волненія, котораго онъ не въ силахъ былъ подавить, несмотря на всѣ старанія, онъ спросилъ, не можетъ ли время еще измѣнить ея чувствъ? и она, очень тихо и грустно, но и очень твердо, отвѣтила: нѣтъ!
Нѣтъ! Ему слышалась самая интонація, съ которою она произнесла это слово -- какъ на послѣдней буквѣ его замеръ ея голосъ -- слышался вздохъ, послѣдовавшій за нимъ. Онъ помнилъ и то, какъ онъ долго сидѣлъ и смотрѣлъ на ея руки, покоившіяся, слегка скрещенныя, на книгѣ, лежавшей у нея на колѣняхъ; какими тонкими и бѣлыми казались онѣ, отдѣляясь на аломъ фонѣ переплета; какъ хотѣлось ему, когда все было сказано, взять эти маленькія ручки въ обѣ свои и поцаловать ихъ разъ, одинъ разъ, на прощаніе... Что жь! все сказано, сдѣлано, кончено... кончено!
Онъ выглянулъ въ окно, устремилъ глаза въ сѣрый туманъ, и сталъ думать объ Италіи и жизни, полной тревогъ и дѣятельности, ожидавшей его тамъ. Онъ никогда особенно не былъ преданъ собственно "итальянскому дѣлу", а теперь менѣе, чѣмъ когда либо. Глаза Олимпіи -- вотъ "дѣло", плѣнившее его, и подобно многимъ другимъ, онъ примкнулъ къ Италіи только ради нея. Но теперь это не имѣло для него никакой важности. Ему нужно было развлеченіе, возбужденіе, и всякое дѣло, за которое нужно бы было выносить трудъ и подвергаться опасности, равно было бы для него находкою.
Саксенъ, между тѣмъ, сидя въ противоположномъ углу вагона, перебиралъ въ головѣ много тоже не совсѣмъ пріятнаго. Вопервыхъ, онъ вовсе не былъ доволенъ собою прежде всего за роль, которую игралъ относительно своего родственника. Онъ никакъ не могъ отдѣлаться отъ мысли, что онъ поступаетъ съ нимъ скрытно, и эта мысль была ему невыносима. Вовторыхъ, онъ чувствовалъ себя не совсѣмъ ловко въ отношеніи къ мисъ Колоннѣ. Не то, чтобы онъ строго допрашивалъ себя о томъ, какого именно рода его чувство къ ней; но онъ вдругъ созналъ всю власть ея надъ нимъ, и почти съ испугомъ измѣрялъ, до какихъ крайностей можетъ довести его желаніе быть ей пріятнымъ. Вильямъ Трефольденъ когда-то сказалъ, что Олимпія способна просить его принять начальство надъ волонтерскимъ отрядомъ; но теперь въ немъ начинало возникать смутное сознаніе, что она способна просить еще и не того.
Сверхъ всего этого, онъ не могъ не вспоминать о своемъ приключеніи въ мавзолеѣ, и о томъ странномъ свиданіи между леди Кастельтауерсъ и мисъ Ривьеръ, котораго онъ былъ невольнымъ свидѣтелемъ. Печальное, молоденькое личико дѣвушки не давало ему покоя. Онъ непремѣнно хотѣлъ помочь ей, но ему нужно было посовѣтоваться съ кѣмъ нибудь о томъ, какъ бы толковѣе помочь ей. А главное, ему хотѣлось разъяснить тайну ея отношеній къ леди Кастельтауерсъ. Онъ бы многое далъ, чтобы обо всемъ этомъ переговорить съ графомъ, но послѣ того, что онъ слышалъ, о такомъ шагѣ, конечно, нечего было и думать. Долго онъ разсуждалъ и ломалъ себѣ голову, и наконецъ рѣшилъ на томъ, что посовѣтуется съ своимъ родственникомъ, пока будетъ въ городѣ.
Такимъ образомъ, погруженные каждый въ собственныя мысли, спутники неслись, сидя другъ противъ друга, но не мѣняясь ни единымъ словомъ. Путешествіе ихъ, по всей вѣроятности, продолжалось бы въ томъ же молчаніи до самаго конца, еслибы, гдѣ-то, на полдорогѣ между седжбрукской станціей и Ватерло-Бриджемъ, Саксенъ, случайно взглянувъ на своего товарища, не встрѣтилъ его взгляда, мрачно устремленнаго на него.
-- Что это вы, сказалъ онъ съ удивленнымъ смѣхомъ: -- смотрите на меня такими ужасъ наводящими глазами? Что я сдѣлалъ такое?
-- Ничего особенно полезнаго, насколько мнѣ извѣстно, любезный другъ, отвѣчалъ офицеръ.-- Вопросъ не въ томъ, что вы сдѣлали, а въ томъ, что вы еще можете сдѣлать. Я думалъ о томъ, намѣрены ли вы послѣдовать моему примѣру?
-- На счетъ чего?
-- Насчетъ Италіи, разумѣется. Думаете-ли вы присоединиться къ войску Гарибальди?