Лицо Саксена все время пылало отъ гнѣва и какого-то стыда. Наконецъ, онъ уже былъ не въ силахъ промолчать.
-- Можетъ быть, все это и правда, сказалъ онъ:-- я не считаю вѣрными, но не имѣю возможности опровергнуть эти слухи. Во всякомъ случаѣ, я знаю одно, что въ душной клубной залѣ не мѣсто подвергать имя женщины пересудамъ, какъ это дѣлаете вы, господа.
-- Вашъ афоризмъ совершенно безукоризненъ въ общемъ смыслѣ, любезный другъ, возразилъ Бургойнъ:-- но въ настоящемъ случаѣ оказывается несостоятельнымъ. Когда имя женщины нѣсколько лѣтъ красуется во всевозможныхъ депешахъ, прошеніяхъ, комитетныхъ спискахъ и отчетахъ гражданскихъ и военныхъ, оно можетъ выносить атмосферу даже душной клубной залы.
-- Мнѣ кажется, тутъ дѣло совсѣмъ другого рода, упорствовалъ Саксенъ.-- Депеши и прошенія -- дѣло гласное, подлежащее всенародному обсужденію.
-- А предполагаемый бракъ хорошенькой женщины -- дѣло частное, хотите вы сказать, и подлежитъ только секретному обсужденію, смѣясь прибавилъ гвардеецъ.-- О себѣ во всякомъ случаѣ скажу, что я намѣренъ застрѣлиться въ день свадьбы мисъ Колонны съ какимъ бы то ни было смертнымъ.
Затѣмъ разговоръ снова перешелъ на Гарибальди и Виктора-Эмануила, и Саксенъ потихоньку ушелъ изъ клуба, поспѣшивъ на желѣзную дорогу.
Онъ былъ не въ духѣ и почти сердитъ во все время, пока, развалившись въ кэбѣ, катилъ вдоль Стрэнда. Въ короткій часъ, проведенный имъ въ клубѣ, онъ слышалъ многое, что ему было крайне непріятно, многое, чего онъ не могъ опровергнуть, и что, слѣдовательно, долженъ былъ выносить сравнительно терпѣливо. Одно то, что имя Олимпіи такъ свободно произносится столькими праздными устами, уже казалось ему оскверненіемъ; но произносить его заодно съ именами Воана и Кастельтауерса, и -- почему знать?-- быть можетъ, десятковъ другихъ, поневолѣ поставленныхъ въ сношенія съ нею своими политическими убѣжденіями -- одно это уже было въ глазахъ его ни болѣе ни менѣе, какъ святотатство.
Начать съ того: былъ ли на свѣтѣ человѣкъ, достойный ея? Во всякомъ случаѣ, ужь никакъ же не майоръ Воанъ, съ своими поверхностными понятіями о нравственности, своимъ худо-скрытымъ цинизмомъ и бородою болѣе чѣмъ съ нросѣдью. Даже не Кастельтауерсъ, при всемъ его истинно джентльменскомъ благородствѣ. Нѣтъ! Олимпіи Колоннѣ въ мужья годился бы только какой-нибудь современный Дюгекленъ или Байардъ; какой-нибудь мужъ древняго, героическаго закала, душа котораго пылала бы такимъ же огнемъ, какой воспламенялъ ея душу, который совершилъ бы великіе подвиги для любимаго ею дѣла, и клалъ бы свои славные лавры къ ея ногамъ. Только существовалъ-ли такой герой: молодой, прекрасный собою, отважный, пылкій, обольстительный въ любви и мощный въ бою -- герой, рыцарь sans peur et sans reproche?
Быть можетъ, Саксена и утѣшало лишь это убѣжденіе, что только какой-нибудь chevalier preue можетъ быть достоинъ мисъ Колонны, и что нѣтъ вѣроятности, чтобы таковой явился.
Предаваясь подобнымъ размышленіямъ, онъ очутился на станціи, какъ разъ къ третьему звонку. Бросить кассиру деньги, пробѣжать всю платформу, и вскочить въ вагонъ перваго класса въ ту самую минуту, какъ кондукторъ издавалъ предварительный свистокъ -- все это было дѣломъ мгновенія. Когда дверца за нимъ захлопнулась, и онъ опустился въ ближайшее кресло, знакомый голосъ позвалъ его по имени, и онъ передъ собою увидѣлъ мисъ Гагертонъ.