Онъ едва могъ довести себя до признанія самому себѣ въ собственныхъ своихъ сокровенныхъ мысляхъ; но фактъ существовалъ; уклоняться отъ него, игнорировать его не было никакой возможности: Вильямъ Трефольденъ въ первый разъ въ жизни былъ влюбленъ -- влюбленъ страстно, окончательно.
Да, въ первый разъ. Ему было тридцать-восемь лѣтъ отроду, и ни разу еще въ жизни не приходилось ему ощущать того, что ощущалъ онъ теперь. Онъ никогда еще не испыталъ, что такое значитъ жить подъ гнетомъ одной исключительно властвующей идеи. Онъ не былъ хорошимъ человѣкомъ. Онъ былъ беззастѣнчивъ до безсовѣстности и до глубины души эгоистъ. Это былъ человѣкъ съ тонко развитымъ вкусомъ, холоднымъ сердцемъ и желѣзной волею; человѣкъ, поставившій себѣ единственной цѣлью въ жизни удовлетвореніе своихъ страстей и прихотей, и готовый трудиться для достиженія этой цѣли такъ же упорно и неуклонно, какъ трудятся другіе люди изъ-за чести, свободы или спасенія души; человѣкъ, непризнававшій никакого закона, кромѣ собственной воли, никакой узды -- кромѣ собственнаго разсудка.
До настоящей поры онъ смотрѣлъ на любовь какъ на прихоть, на дѣло вкуса, а на женщинъ -- какъ на нѣчто подходящее подъ рубрику разныхъ житейскихъ роскошей, какъ-то: богатыхъ винъ, хорошихъ книгъ, цѣнныхъ картинъ, дорогихъ лошадей. Онъ въ нихъ видѣлъ одно изъ наслажденій жизни, обходящееся не черезчуръ дороже другихъ удовольствій, только стоющее больше хлопотъ; куклы, которыхъ слѣдуетъ наряжать, на томъ же основаніи, на какомъ книги слѣдуетъ отдѣлывать въ красивый переплетъ, а картины въ красивыя рамы; онъ считалъ, впрочемъ, что кромѣ того съ ними, какъ и лошадьми, слѣдуетъ обращаться хорошо, но что и мѣнять ихъ должно, какъ лошадей же, смотря по надобности или прихоти.
Таковы были правила Вильяма Трефольдена въ теоріи и -- чего грѣха таить -- на практикѣ. Онъ не былъ ни игрокомъ, ни скупцомъ, ни ростовщикомъ. Онъ былъ однимъ изъ тѣхъ зловредныхъ явленій природы, которыя можно назвать людьми съ холоднымъ сердцемъ и горячимъ воображеніемъ -- онъ былъ утонченный сластолюбецъ.
Въ этомъ-то и заключалась та заповѣдная тайна, которую онъ столько лѣтъ такъ ревностно охранялъ. Онъ любилъ пышность, роскошь, наслажденіе во всякомъ видѣ; любилъ изящную обстановку, хорошо сервированный столъ, хорошо выдресированныхъ слугъ, музыку, живопись, чтеніе, хорошія вина, прекрасные женскіе глаза, душистый табакъ. Чтобы пользоваться всѣмъ этимъ, онъ трудился хуже бѣднѣйшаго писца, находившагося у него на жалованьѣ; пренебрегалъ опасностями, рисковалъ честью; и что же?-- теперь, когда уже въ рукахъ у него всѣ карты, на которыя онъ поставилъ всю свою жизнь -- теперь, въ минуту полнаго успѣха, этотъ страшный человѣкъ вдругъ открываетъ, что есть на свѣтѣ такое сокровище, за которое онъ съ радостью бы отдалъ всѣ остальныя свои сокровища -- или, вѣрнѣе, безъ котораго обладаніе всѣми остальными сокровищами не имѣетъ для него болѣе никакой цѣны.
И что же это за сокровище? Только дѣвочка! Только блѣдненькая, хорошенькая, темноволосая дѣвочка, съ большими, робкими глазами и тихимъ голоскомъ, съ нѣжнымъ румянцемъ, то вспыхивающимъ, то угасающимъ на щекахъ ея, каждый разъ, какъ она говоритъ; дѣвочка, въ жилахъ которой течетъ древняя кровь, по всему существу которой разлита какая-то дѣтская чистота, съ перваго взгляда говорящая, что къ ней не можетъ быть другого приступа, кромѣ благоговѣйной почтительности; что приручить ее, или даже овладѣть ею, нелегко и не всякому дастся -- дѣвочка, которую, будь она въ нищетѣ, такъ же невозможно купить какъ игрушку, какъ невозможно деньгами сманить съ неба ангела.
Не безуміемъ ли было со стороны Вильяма Трефольдена любить такую дѣвушку, какъ Геленъ Ривьеръ? Онъ зналъ, что это безуміе; тайное чутье говорило ему, что любовь эта можетъ бить погибелью для него. Онъ боролся противъ нея, отбивался отъ нея -- заваливалъ себя работою -- все напрасно. Онъ уже не былъ властенъ надъ своими мыслями. Читалъ ли онъ -- слова не имѣли для него никакого значенія; силился ли онъ мыслить -- умъ его не повиновался ему; спалъ ли онъ -- это дѣтское личико смущало его сонъ, терзало его страстными, отчаянными порывами. Въ первый разъ въ жизни видѣлъ онъ себя во власти такой силы, противъ которой не было возможности устоять. Было отъ чего безпокойно метаться ему по тѣсной комнатѣ, физически и нравственно разстроенному! Было отъ чего проклинать свою судьбу, свое безуміе, рваться и бѣситься на цѣпь, которой онъ былъ не въ силахъ разорвать! Не разъ, втеченіе его разнузданной жизни, онъ познавалъ сильные порывы, бѣшеныя страсти, пылкія желанія, но никогда, до сей минуты, не испыталъ онъ такого желанія, такой страсти, которыя были бы сильнѣе его несокрушимой воли.
Душа Абеля Кэквича, между тѣмъ, тоже пришла въ мятежное состояніе. Чуткое его ухо ловило каждый звукъ, доходившій изъ кабинета, и болѣе чѣмъ когда либо въ немъ утвердилось убѣжденіе, что "гдѣ нибудь что нибудь да неладно". Мистеръ Трефольденъ еще не распечатывалъ своихъ писемъ; мистеръ Трефольденъ не слыхалъ ни одного слова изъ важнаго документа, который онъ, Абель Кэквичъ, несмотря на свою одышку, съ щепетильной старательностью прочелъ ему вслухъ отъ доски до доски. Этого мало. Мистеръ Трефольденъ имѣлъ блѣдный, тревожный видъ человѣка, неспавшаго всю ночь, и очевидно чѣмъ-то сильно разстроеннаго. Многозначительные факты; явленія мучительныя для наблюдателя и ставящія его въ тупикъ; и напрасно Кэквичъ напрягалъ всю свою находчивость, чтобы удовлетворительно объяснить ихъ себѣ.
Его умственная работа была прервана самимъ Трефольденомъ, который, будучи ожидаемъ въ Темплѣ къ половинѣ перваго, вышелъ изъ своего кабинета, и обводя глазами контору, сказалъ:
-- Гдѣ тѣ картины, что я привезъ на дняхъ?