-- Это значитъ, Трефольденъ, сказалъ графъ, бросая окурокъ сигары съ самымъ мрачнымъ видомъ:-- что ты никогда не былъ влюбленъ.
Саксенъ ничего не отвѣчалъ. Онъ вполнѣ разсчитывалъ на какое нибудь признаніе, относящееся къ денежнымъ дѣламъ своего друга, и это неожиданное признаніе застало его врасплохъ.
Онъ былъ удивленъ, и, еслибы его спросить, то едва-ли бы могъ объяснить причину, только удивленіе его, почему-то, было не изъ пріятныхъ.
-- Дѣло въ томъ, продолжалъ графъ:-- что я самый несчастный, самый жалкій человѣкъ. Я люблю женщину, на которой не имѣю никакой надежды жениться.
-- Какъ такъ?
-- Потому что я бѣденъ, и у нея ничего нѣтъ, потому что мнѣ невыносима мысль идти наперекоръ желаніямъ моей матери, потому... ну, словомъ, потому, что женщина, которую я люблю... Олимпія Колонна.
Сердце Саксена какъ то дрогнуло -- только одинъ разъ, въ ту минуту, какъ Кастельтауерсъ произнесъ имя Олимпіи; затѣмъ дыханіе у него какъ будто занялось, и онъ боялся говорить, чтобы не измѣнить себѣ нетвердостью голоса.
-- Или ты отгадалъ мою тайну? спросилъ графъ.
Саксенъ только отрицательно покачалъ головою.
-- Мнѣ сдается, что мать моя ее отгадала -- давно уже; но она вполнѣ полагается на мою честь, и никогда ни однимъ словомъ не намекнула мнѣ объ этомъ предметѣ. Вся ея надежда въ томъ, чтобы я возстановилъ наше разстроенное состояніе богатымъ бракомъ. Несмотря на всю свою гордость -- а мать моя, Трефольденъ, очень гордая женщина -- она бы предпочла видѣть меня мужемъ богачки миссъ Гатертонъ, хотя отецъ ея былъ простымъ рудокопомъ, чѣмъ Олимпіи Колонны съ ея восьмисотлѣтней родовой славою.