-- Не спѣшите возражать, умоляю васъ!-- Вы говорите, что у меня здѣсь есть обязанности. Правда. Я обдумалъ, какъ исполнить ихъ до послѣдней возможности. Домъ этотъ и половину дохода съ имѣнія я запишу на имя матери, въ пожизненное ея пользованіе. Все, что за этимъ останется у меня -- мое имѣніе, мои доходы, мои физическія силы и воля, личное мое вліяніе, самая жизнь моя -- все будетъ принадлежать Италіи. Ваша родина будетъ моей родиною, вашъ народъ -- моимъ народомъ, вашъ богъ -- моимъ богомъ. Могу ли я сказать еще болѣе, кромѣ того, что люблю васъ? Что, какъ ни глубоко, какъ ни нѣжно люблю я васъ теперь, я въ глубинѣ души увѣренъ, что буду любить васъ еще болѣе въ грядущіе годы? Въ моихъ глазахъ вы никогда не будете менѣе молоды, менѣе прекрасны, чѣмъ теперь. Если постигнетъ васъ горе или болѣзнь, я сдѣлаю все, что въ силахъ человѣческихъ, чтобы успокоить васъ и утѣшить. Если вы будете въ опасности, я умру, защищая васъ. Любовь моей молодости будетъ любовью моей старости, и тѣмъ, что вы для меня теперь, Олимпія, все равно, примете ли вы меня или отвергнете -- вы останетесь для меня до гробовой доски!
Онъ замолчалъ. Тонъ его, еще болѣе самыхъ словъ, былъ горячъ и прочувствованъ, и теперь, когда онъ излилъ передъ нею всю свою страстную мольбу, онъ ждалъ своего приговора.
А Олимпія? Неужели, когда она слушала его, ничто въ ней не дрогнуло? Неужели она осталась безстрастною? Всѣми силами старалась она объ этомъ, но не могла вполнѣ совладать съ краскою, то приливавшею къ ея лицу, то опять покидавшей его, не могла совладать со слезами, которыя не слушались ея воли. Одна за одною, пока онъ говорилъ, медленно скользили онѣ съ темныхъ рѣсницъ ея внизъ по гладкому овалу щекъ, и графъ, никогда до тѣхъ поръ невидавшій ее въ слезахъ, на одно безумное мгновеніе вообразилъ, что побѣда за нимъ.
Первыя же слова ея вывели его изъ заблужденія.
-- Я очень сожалѣю, что такъ случилось, лордъ Кастельтауерсъ, сказала она, и голосъ ея, сначала слегка дрожавшій, сдѣлался твердымъ и ровнымъ по мѣрѣ того, какъ она продолжала:-- многое бы я дала, чтобы слова эти не были говорены, потому что они сказаны напрасно. Мнѣ кажется, вы меня искренно любите -- мнѣ кажется, я никогда еще не была такъ любима -- никогда больше не буду такъ любима, но -- я не могу быть вашей женою.
-- Но вы мнѣ, по крайней-мѣрѣ, скажете причину?
-- Къ чему? Чтобы вы стали дѣлать возраженія? Не спрашивайте. Ничего я не могу сказать, и ничего вы мнѣ не можете сказать, что было бы въ силахъ измѣнить мое рѣшеніе.
Графъ отвернулся.
-- Вы жестоки, сказалъ онъ:-- я этого отъ васъ не заслужилъ.
-- Видитъ Богъ, умышленно ли я жестока, быстро возразила Олимпія:-- нужно бы быть выше или ниже всякой женщины, чтобы не сожалѣть о потерѣ такого сердца, какъ ваше.