-- Нѣтъ, не говорю, а докажу на дѣлѣ, мистрисъ Фильмеръ. Дайте мнѣ только взглянуть на это письмо, такъ чтобы я могъ разсмотрѣть почеркъ и почтовую марку, и я сейчасъ же полечу въ Сити, и кое-гдѣ наведу справки -- ужь я знаю гдѣ -- и если я не развѣдаю, въ какую сторону удралъ вашъ злодѣй -- можете послѣ того не говорить со мною, вотъ что!
-- О, мистеръ Дженнингсъ, неужели вы, въ самомъ дѣлѣ, можете?...
-- Могу ли? Помилуйте, да это какъ разъ по моей части! Не одного ужь мы лавливали банкира въ ту самую минуту, какъ онъ заносилъ ногу на пароходъ, чтобы улизнуть въ Булонь, либо въ Нью-Йоркъ! Такъ какъ же вы думаете насчетъ письма-то -- можете достать?
-- Кажется, могу. Оно сейчасъ еще лежало на полу у барыниной кровати, вмѣстѣ съ пятистофунтовымъ банковымъ билетомъ: билетъ-то я подняла и спрятала къ ней въ кошелекъ. Она о деньгахъ и не подумала, бѣдняжка!
-- Женщины о такихъ вещахъ никогда не думаютъ, сказалъ конторщикъ:-- сердчишки у нихъ больно нѣжны!
Мистрисъ Фильмеръ потупилась, и снова вздохнула.
-- У васъ-то ужь навѣрное нѣжное, я знаю... я надѣюсь, моя милочка, прибавилъ онъ, и подкравшись къ ней еще на шагъ ближе, почтенный господинъ положительно поцаловалъ ее!
Минутъ десять спустя, мистеръ Кэквичъ вышелъ изъ воротъ Эльтон-Гауза, сіяющій торжествомъ. У него въ бумажникѣ лежало письмо Вильяма Трефольдена. Оно заключалось только въ слѣдующихъ словахъ:
"Прощай, Тереза. Обстоятельства, надъ которыми я не властенъ, вынуждаютъ меня покинуть Лондонъ, быть можетъ, навсегда. Прощаюсь съ тобою съ нѣжнымъ сожалѣніемъ. Старайся вспоминать обо мнѣ беззлобно, и повѣрь, что еслибы ты знала все, то не бранила бы меня за шагъ, на который я вынужденъ въ настоящую минуту. Прилагаю банковый билетъ въ пятьсотъ фунтовъ. Домъ со всѣмъ, что въ немъ есть -- твой. Еще разъ, прощай. Дай Богъ, чтобы ты встрѣтила больше счастія въ будущемъ, нежели я тебѣ далъ въ прошломъ.-- В. Трефольденъ".