Тогда громъ загрохоталъ тяжелыми раскатами, молнія блеснула надъ равниною, вѣтеръ сталъ съ корнемъ вырывать випоградныя лозы, разметывая ихъ по полю, къ морю. Но Вильямъ Трефольденъ, понуждаемый той лютой жаждой, которая могла утолиться одною лишь кровью, съ местью, бушующей въ-сердцѣ, и сумасшествіемъ, разыгрывавшимся въ мозгу -- Вильямъ Трефольденъ все бѣжалъ, падалъ -- снова подымался -- чрезъ нѣсколько шаговъ опять спотыкался -- опять падалъ -- но все бѣжалъ, и такъ пробѣжалъ онъ нѣсколько миль.

-----

Рано утромъ на другой день, когда грозовыя тучи уже неслись изодранными массами къ западу, и сквозь нихъ изрѣдка пробивался несмѣлый солнечный лучъ, нѣсколько крестьянъ, шедшихъ изъ Медока, нашли тѣло неизвѣстнаго человѣка, лежавшее лицомъ къ землѣ, въ лужѣ, на краю дороги. Его одежда, лицо и руки были изорваны и выпачканы грязью и кровью. На немъ были часы, а въ боковомъ карманѣ лежалъ портмоне, туго набитый ассигнаціями и наполеондорами, но не оказалось при немъ ни писемъ, ни карточекъ, и никакихъ другихъ знаковъ, по которымъ можно было бы признать его, даже самое бѣлье его было не намѣчено.

Добродушные крестьяне положили этотъ безъименный трупъ на одинъ изъ своихъ муловъ и отвезли его въ Бордо, въ зданіе, назначенное для выставленія найденныхъ мертвыхъ тѣлъ. Тамъ онъ пролежалъ двое сутокъ; а такъ-какъ его никто и не не потребовалъ, то его похоронили наконецъ на новомъ кладбищѣ за городскими стѣнами. Въ головахъ могилы поставленъ былъ небольшой черный крестъ, на которомъ, вмѣсто надписи, былъ выставленъ рядъ цифръ. Его часы, деньги и платье были отданы префектомъ бѣднымъ того прихода, въ которомъ найдено было тѣло.

Эпилогъ.

Весь міръ наизусть знаетъ итальянскую исторію: какъ Гарибальди вступилъ въ Неаполь, какъ онъ привѣтствовалъ Виктора-Эмануила королемъ Италіи, какъ онъ вложилъ мечъ свой обратно въ ножны, по совершеніи своего великаго дѣла и возвратился въ свое уединеніе на Капрерѣ -- все это такіе факты, которые лишне было бы перечислять. Еслибы одинъ изъ великихъ мужей этой великой эпохи прожилъ еще нѣсколько мѣсяцевъ, или даже хоть нѣсколько недѣль, все кончилось бы, быть можетъ, иначе. Тамъ, гдѣ мы теперь читаемъ "Флоренція", мы, можетъ статься, читали бы "Римъ", а слова "Regno d'Italia" замѣнило бы на монетахъ и казенныхъ печатяхъ другое слово, имѣющее болѣе широкое значеніе и осѣненное болѣе древней славою. Но идеалъ республики умеръ вмѣстѣ съ Джуліо Колонною и былъ схорогенъ въ его могилѣ.

Жизнь Олимпіи, между тѣмъ, стала пустынею. Отецъ ея былъ душою и свѣточемъ ея внутренняго міра. Воспитанная въ его политическихъ вѣрованіяхъ, съ дѣтства пріученная раздѣлять его труды и самыя потаенныя его помышленія, самыя завѣтныя, несбыточныя его надежды, его заблужденія, опасенія и даже опасности, которымъ онъ лично подвергался, она, казалось, лишилась половины своего собственнаго бытія, когда онъ такъ внезапно былъ оторванъ отъ нея. Потомъ ее поразило внезапное измѣненіе революціонной программы, оно ошеломило ее -- считавшую подобное измѣненіе позоромъ, малодушіемъ, гибелью. Она не довѣряла Сардиніи и презирала самое слово "конституціонная Италія"; подобный компромисъ казался ей оскорбленіемъ памяти ея отца, и такъ велико было ея горе и разочарованіе, что она совершенно удалилась отъ дѣла, которому посвятила всю свою жизнь. Она стала устраняться отъ всѣхъ, съ кѣмъ столько времени дѣйствовала и трудилась заодно, и поддерживая только самыя поверхностныя отношенія даже съ лицами, которыхъ нѣкогда называла друзьями, поселилась въ Чисвикѣ, въ томъ самомъ тихомъ семействѣ, куда Саксенъ отвезъ ее въ день прибытія ихъ въ Лондонъ. Тутъ жила она въ уединеніи и отрѣшеніи отъ внѣшняго міра, лелѣя свое горе и выучивая тотъ горькій урокъ терпѣнія, который жизнь неминуемо задаетъ всѣмъ энтузіастамъ и мечтателямъ.

Не то было съ лордомъ Кастельтауерсомъ. Какъ истинный англичанинъ, онъ былъ слишкомъ далекъ отъ всякихъ предразсудковъ, слишкомъ разсудителенъ, чтобы придавать безусловную важность той или другой партіи, и привѣтствовалъ улаженіе итальянскихъ дѣлъ съ такимъ радостнымъ чувствомъ, которое онъ врядъ-ли рѣшился бы высказывать слишкомъ громко въ присутствіи дочери Колонны. Между тѣмъ какъ она упорно отказывалась признавать существенную разницу между конституціоннымъ образомъ правленія и абсолютнымъ деспотизмомъ, онъ былъ на столько прозорливъ, что предвидѣлъ уже ту свободную и благоденствующую будущность, которую большая часть мыслящихъ людей теперь пророчитъ Итальянскому Королевству; къ тому же онъ незамедлилъ сообразитъ, что изъ новаго оборота дѣлъ можетъ возникнуть много хорошаго лично для него. Теперь, когда итальянскій вопросъ былъ уже въ большой мѣрѣ порѣшенъ, Италія не нуждалась въ столь дѣятельной поддержкѣ со стороны своихъ доброжелателей. При либеральномъ государѣ, стоящемъ во главѣ націи, при парламентѣ, свободно ссужающемъ правительство деньгами, при благоустроенной арміи, обороняющей національную территорію, вся система патріотической контрабандной вербовки и такого же добыванія средствъ, должна была рушиться сама собою. Поэтому Олимпія не могла долѣе считать себя обязанной жертвовать собою человѣку, могущему "сдѣлать для Италіи болѣе, нежели онъ". И такъ, графъ любилъ попрежнему, но надѣялся болѣе прежняго, и какъ умный человѣкъ выжидалъ удобнаго времени.

Умъ свой онъ показалъ еще тѣмъ, что усердно занялся улучшеніемъ положенія своего въ свѣтѣ. Онъ поселился въ опустѣвшей квартирѣ друга своего, Саксена, въ Сент-Джемс-Стритѣ, и посвятилъ себя своимъ парламентскимъ обязанностямъ такъ ревностно, что обратилъ на себя особенное вниманіе нѣсколькихъ высоко-поставленныхъ и вліятельныхъ лицъ. Вслѣдствіе двухъ истинно блистательныхъ рѣчей, произнесенныхъ имъ въ весеннюю сессію 1861 года, и благодаря тому, что онъ случился подъ рукой въ такую минуту, когда правительству необходимъ былъ человѣкъ съ тактомъ и способностями, ему посчастливилось получить довольно щекотливое и затруднительное порученіе къ одному изъ нѣмецкихъ государей.

Само собою разумѣется, что графъ исполнилъ ввѣренное ему дѣло вполнѣ удовлетворительно, и съ этой минуты "старшіе" начали говорить о немъ между собою какъ о человѣкѣ, "идущемъ въ гору". Герцогъ Донкастерскій дарилъ его милостивыми улыбками, нѣкоторые изъ министровъ начали приглашать его на свои политическіе обѣды, и кончилось тѣмъ, что передъ самымъ закрытіемъ парламентской сессіи на лѣтній сезонъ, Джервэзъ-Леопольдъ-Винклифъ, графъ Кастельтауерсъ, въ одно прекрасное утро, получилъ назначеніе на весьма уютное мѣстечко по управленію сборовъ податей, гдѣ работы было мало, окладъ полагался значительный, и имѣлась надежда на быстрое повышеніе. Тогда только рѣшился онъ возобновить свое сватовство Олимпіи Колонны. Минута была благопріятная. Надъ головою ея прошелъ цѣлый годъ траура и глубокое, сердечное одиночество, въ которомъ она сначала находила свое единственное услажденіе, начинало уже тяготить ее. Она этимъ временемъ успѣла обо многомъ передумать, успѣла во многомъ образумиться, кое въ чемъ разочароваться, успѣла припомнить, какъ долго и благородно любилъ ее графъ, какъ заслуживаетъ онъ всю любовь, какой она можетъ отплатить ему, какъ онъ проливалъ кровь свою за ея родную Италію, съ какой любовью онъ отдалъ послѣдній сыновній долгъ праху ея отца. Къ тому же, кромѣ этихъ размышленій, у нея болѣе не было занятія и дѣла. Она уже не могла болѣе жертвовать собою для Италіи, по той простой причинѣ, что сама Италія предпочитала оставаться на время при достигнутыхъ ею результатахъ и устроить свои дальнѣйшія дѣла потихоньку, домашнимъ, конституціоннымъ образомъ. Аспромонтскій уронъ убѣдилъ мисъ Колонну въ этой истинѣ и въ прочности новаго régime. А главное -- Олимнія любила графа. Она все время любила его, даже когда отказала ему; теперь же, послѣ цѣлаго года, прожитаго въ печали, она любила его еще болѣе, потому она приняла его предложеніе -- приняла его просто и откровенно, какъ подобаетъ порядочной женщинѣ, и обѣщала быть его женою до истеченія года.