Секретно-вскрытая переписка.
1790--1795.
Самою темною и необъясненною эпохою въ исторіи, такъ-называемыхъ, московскихъ мартинистовъ остается донынѣ время отъ назначенія въ Москву главнокомандующимъ князя Прозоровскаго (февраль 1790 г.) до ареста Новикова (апрѣль 1792 г.).
Это была эпоха усиленнаго за ними надзора, окончательнаго раззоренія "Типографической компаніи", разрушенія новиковскаго кружка и безгласности относительно послѣднихъ его дѣйствій.
Пробѣлъ, о которомъ здѣсь говорится, въ значительной степени восполняется слѣдующими за симъ копіями съ писемъ, которыя снималъ московскій почтъ-директоръ И. Б. Пестель для московскаго главнокомандующаго кн. Александра Александровича Прозоровскаго. (1790--1795 гг.)
Главный центръ, къ которому тяготѣютъ свѣдѣнія, заключающіяся въ этихъ письмахъ, составляетъ маіоръ Алексѣй Михайловичъ Кутузовъ, Розенкрейцеръ (Velox, по прозванію), отправленный орденомъ въ Берлинъ еще въ началѣ 1787 года для изученія алхиміи, причемъ съ нимъ отправился мекленбуржецъ -- баронъ Шредеръ (по прозвищу Sacerdos), прибывшій въ 1783 году въ Россію и сдѣлавшійся въ Москвѣ вліятельнымъ лицомъ между масонами. Письма, писанныя Кутузовымъ къ московскимъ друзьямъ и получавшіяся имъ отъ нихъ, составляютъ обширнѣйшую часть печатаемой нынѣ корреспонденціи. Въ нихъ рисуются сами собою портреты дѣйствовавшихъ въ розенкрейцерствѣ лицъ, коллекція которыхъ пополняется и нѣкоторыми другими письмами.
Передъ нами теперь, какъ живые, возстаютъ эти давнишніе покойники. Вотъ саигвиническій Лопухинъ (Philus), всегда готовый на помощь ближнему, пылкій, "съ засученными рукавами" шагающій безъ устали по московскимъ улицамъ и закоулкамъ, готовый иногда и "подпить", но измышляющій всякія средства, чтобы достать денегъ, когда дѣло идетъ о подачѣ милостыни, о посылкѣ денегъ другу Кутузову, или учившимся на его счетъ за границей -- Невзорову и Koлокольникову. Вотъ робкій князь Н. Н. Трубецкой, котораго письма похожи часто на молитвы. принимающій смиренно дерзкія выходки барона Шредера, знающаго, къ кому можно писать такимъ тономъ, склонный отмалчиваться въ затрудненіяхъ или обходить ихъ какъ-нибудь, но добрый и довѣрчивый до конца, не смотря на явные поводы къ разочарованію. Вотъ легкій абрисъ И. П. Тургенева, рисующійся самимъ отсутствіемъ его писемъ, которыхъ отъ него и не ждутъ, зная его лѣность, какъ корреспондента, столько же какъ и его неумѣлость, какъ сельскаго хозяина. Самъ благородный, слишкомъ довѣрчивый и слабохарактерный Кутузовъ выливается наружу съ прекраснодушіемъ, какого лишь можно ожидать отъ переводчика и обожателя "Мессіады". Всѣхъ ихъ обманываетъ до конца плутъ, хотя и жалкій своей нищетою, баронъ Шредеръ, ненавистникъ Новикова (Collovion), открывшаго еще въ Москвѣ продѣлки этого пришлеца. Черты характера Шварца. князя Энгалычева и другихъ розенкрейцеровъ и ихъ друзей также не могутъ не обратить на себя вниманія. Что поражаетъ болѣе всего въ письмахъ этихъ людей, которыхъ такъ скоро ожидало преслѣдованіе, какъ бы какихъ-либо преступниковъ? Не будемъ говорить о чувствахъ христіанскихъ, бывшихъ всегдашнимъ и всѣмъ извѣстнымъ достояніемъ ихъ. Но посмотрите на то, что ихъ волнуетъ, радуетъ, огорчаетъ прежде всего въ дѣлахъ мірскихъ. Люди эти на столько проницательны и безпристрастны, что, жалуясь на притѣсненія нѣкоторыхъ вельможъ, они не смѣшиваютъ съ ними монархиню, до которой не всегда можетъ доходить истина. Но они благоговѣютъ передъ Екатериной, которой царствованіе было первымъ кроткимъ у насъ и отдѣляется цѣлою бездною отъ всѣхъ предшествовавшихъ эпохъ. Люди эти, обремененные на родинѣ горемъ и заботами, страждущіе на чужбинѣ отъ бѣдности и униженіи (какъ Кутузовъ), слезно горюютъ о всякомъ обстоятельствѣ, кажущемся вреднымъ для блага Россіи; ликуютъ и забываютъ невзгоды, утѣшаясь добрыми вѣстями объ ея успѣхахъ. Килія, Измаилъ, Мачинъ -- заставляютъ радостно биться ихъ сердца. Потемкинъ, Репнинъ, будущій спаситель отчизны Михаилъ Илларіоновичъ Кутузовъ -- вотъ имена, которыя восхищаютъ ихъ! Все это искренно и живо, -- и, читая ихъ имена, вы, ради такихъ чувствъ, прощаете имъ ихъ простодушіе, ихъ довѣрчивость, съ которою они, не смотря на часто испытанные обманы, ожидаютъ успѣховъ алхимическихъ работъ, сочѵвствуютъ какому-нибудь уличенному шарлатану Шредеру, толкуютъ о путешествующихъ важныхъ масонахъ, говорятъ о собраніи въ Персіи высокихъ и таинственныхъ начальниковъ ордена и т. п. Прочтите эти письма -- и вы полюбите тѣхъ, кто писалъ ихъ, не смотря на эти простодушныя увлеченія я заблужденія.
Въ ряду этихъ писемъ мелькаютъ образы женскіе, любезные и оригинальные. Въ нѣсколькихъ изъ нихъ вся на лицо, какъ живая. эта любезная, добродѣтельная Е. В. Хераскова -- жена автора "Россіяды", этого "мужа добра", мало знакомаго позднѣйшему потомству: Хераскова, о которой сами мы слыхали отъ стариковъ, говорившихъ о ней не иначе, какъ съ умиленіемъ. А вотъ для противоположности -- графиня Анна Борисовна Апраксина, рожденная княжна Голицина. тоже добрая, умѣющая утѣшить и развлечь страдальцевъ, но "веселаго нрава", какъ сама о себѣ говоритъ, не смотря на свой седьмой десятокъ. Эта беззаботная и беззавѣтная женщина, истинное дитя своего времени, была другомъ молодости знаменитой тогдашней красавицы княгини Елены Степановны Куракиной, благодаря кредиту которой и графа П. И. Шувалова, она еще при Елисаветѣ Петровнѣ получила разводную отъ мужа, съ правомъ даже называться, буде пожелаетъ, по прежнему, дѣвичьимъ именемъ княжны Голицыной. Не имѣвши дѣтей, будучи одна на свѣтѣ, Анна Борисовна шутя провела жизнь; но немногихъ уцѣлѣвшихъ отъ нея строкъ довольно, чтобы видѣть, что сердце ея осталось открытымъ для добра, для друзей и внушило ей, что говорить и что дѣлать, когда ихъ постигали жизненныя невзгоды, -- и многое да простится ей за это.
Едва-ли не въ первый разъ еще представляются намъ въ этой обширной корреспонденцій черты, довольно рельефно изображающія Настасью Ивановну Плещееву -- предметъ первой привязанности юноши-Карамзина, нѣжно любившую его и близь которой онъ иногда проводилъ дни въ литературныхъ работахъ и въ бесѣдахъ. Страстная натура ея высказывается на всякомъ шагу: она и любитъ беззавѣтно, и ненавидитъ безгранично. Явная холодность къ ней Еарамзина, по возвращеніи его изъ-за границы, не измѣняетъ нисколько ея чувствъ къ нему, -- и всякое вниманіе его, хотя бы случайное, принимается ею чуть не съ умиленіемъ. Письма ея и отчасти ея мужа, играющаго роль не болѣе какъ статиста, открываютъ намъ прелюбопытныя вещи. Оказывается, что Н. И. Плещеева, когда-то вдохновлявшая Карамзину стихи и которой, вмѣстѣ съ ея мужемъ, онъ посвятилъ свои "Письма Русскаго Путешественника", всѣми силами старалась отклонить его отъ заграничной поѣздки, проклинала: "злодѣевъ", подговаривавшихъ его ѣхать въ чужіе краи, -- и, по возвращеніи его въ Москву, всячески противилась тому, чтобы онъ издавалъ "Московскій Журналъ"; наконецъ возненавидѣла окончательно "мартинистовъ" за то, что они оказывали ему, по прежнему, будто бы лицемѣрныя ласки, не смотря на то, что начали не терпѣть его. Враждебное расположеніе къ Карамзину окончательно утвердилось въ мартинистахъ вслѣдствіе напечатанія имъ объявленія о "Московскомъ Журналѣ", провозгласившаго, что издатель не будетъ помѣщать въ немъ статей теологическаго и мистическаго содержанія, въ чемъ высказался явный разрывъ его съ ними, принявшими эти выраженія, не безъ основанія, прямо на свой счетъ. Вообще вѣсть объ изданіи Карамзинымъ журнала была встрѣчена неблагосклонно. Мартинисты просто считали его незрѣлымъ и неспособнымъ для такого дѣла и видѣли въ его рѣшимости только упрямство въ исполненіи предвзятой, наперекоръ всему, мысли сдѣлаться немедленно авторомъ, съ которою онъ и ѣздилъ за границу, чтобы приготовиться скорѣе къ дѣятельности, для которой не было у него ни жизненной опытности, ни познаній. А. М. Кутузовъ, огорченный объявленіемъ о журналѣ, но не переставшій любитъ сердечно Карамзина, прислалъ Плещеевой изъ Берлина особое письмо, иронически выражающее самонадѣянныя упованія неизвѣстнаго юноши, выступающаго на журнальное поприще, причемъ ясно намекалъ на своего молодаго друга. Онъ даже удивлялся, что солидный Херасковъ обѣщалъ свое сотрудничество легкомысленному его предпріятію. Плещеева и другіе друзья Карамзина боялись неуспѣха его, насмѣшекъ и проч. Немногія письма самого Карамзина, нынѣ печатаемыя, носятъ на себѣ отпечатокъ какой-то сдержанности и недовольства, не смотря на дружескія увѣренія, и выражаютъ то, что онъ понималъ неестественность и натянутость новыхъ своихъ отношеній къ старымъ друзьямъ.
Въ нихъ есть что-то такое, что французы называютъ "guindé" и "compassé", свойственное юношѣ, побывавшему даже въ Лондонѣ (что было рѣдкостію) я входящему въ роль писателя (тоже въ*то время рѣдкость). Но, слава Богу! Карамзинъ не поддался ни на что; ему что-то говорило: "son anch'io pittore", и творенія его прославили его имя.