Надолго эти хитрые души оставались в его памяти, неясные, точно инстинктивные, тайные.
Стоя на стуле перед расстилавшимся предместьем, он наслаждался, так сказать, тоской и не отрывался от своего болезненного созерцания, пока не был готов умереть; тогда падая на колени, или катаясь по кровати, он извергал из души слёзным фонтаном все эти душевные страдания и обычную злобу. Громкий шум мельниц, звонкий и отрывистый, как смех Гины, и ворчливый и глухой шум фабрики, точно выговор Фелисите, как бы аккомпанировали и возбуждали медленный и обильный поток его слёз, -- подобно тепловатым и слабым дождям изменчивого апреля месяца. Эта убаюкивавшая, печальная и терзавшая душу мелодия, казалось, повторяла: "Ещё!.. Ещё!.. Ещё!!!"
III
Фабрика
Фелисите кончила тем, что стала запирать в течение дня на ключ мансарду одинокого мальчика, и посылала его играть в сад. Последний уменьшался после каждого захвата и превратился в какой-то лужок, на который выходили окна дома. Лоран, выгнанный из своей мансарды, пользовался благоприятным моментом, чтобы очутиться на фабрике.
Полторы тысячи фабричных рабочих, были подчинены правилам, отличавшимся драконовской суровостью. За малейшую провинность назначались штрафы, вычеты из заработной платы, или расчёты рабочих, без всякой возможности жаловаться. Там царила суровая справедливость; не было беззакония, но управляли какая-то военная дисциплина, кодекс карательных мер, не пропорциональный для провинностей, весы, всегда наклонённые в сторону хозяев.
Лорана утомляли шум и движение бесчисленных работ, которые вызывались приготовлением свечей, начиная с обработки зловонных органических веществ, воловьего и бараньего сала, откуда не без труда выделяется белый и мраморный стеарин, вплоть до упаковки свечей в ящики и нагрузки на телеги.
Лоран спускался в помещения, где топят, входил в отделения машин, переходил от чанов, где очищают грубый материал, растопляя его по несколько раз, к прессам, где, избавившись от дурных веществ, этот материал, скрытый между кожами животных, снова твердеет.
Он посещал фабрику по всем её уголкам, проникал в мастерские с отравленным воздухом и оставался подолгу в смертоносных местах. Он взбирался на лестницы, проходил по узким мосткам. Котлы обдавали его лицо своим влажным дыханьем. Машины, рычаги и маховые колёса на полном ходу, свистели, ворчали, ревели, заставляли вздрагивать большие каменные клетки, в которые их медные и стальные части, уродливые и циклопические, с странными формами, погружались наполовину, точно замурованные заживо гиганты.
Там Лорану нечего было бояться. Он знал, что как раз в том месте, где чудовище расправляется, и двигается, точно Анселад, под своим вулканом, оно наименее безопасно. Неусыпность его сторожей поддерживалась его рычанием. В ту минуту, когда он хочет вырваться, разрушить и уничтожить всё, что находится вокруг его, его выдаёт счётчик, или собравшийся пар, становясь безобидным, исчезает через предохранительные клапаны.