Опасность находится дальше, -- в помещениях, где механическое чудовище точно прибегает к хитрости. Не достигая ничего своими криками и поражающими жестами, и не имея возможности отомстить за себя одним ударом, общею катастрофою тем людям, которые покорили его силу, оно скрывает свои приёмы и хватает свои жертвы одна за другой.
Через отверстия, сделанные в стенах и в потолке простые кожаные ремни направляются от главной массы, точно длинные руки спрута, и приводят в движение приборы, находящиеся наверху. Эти длинные ремни наматываются и разматываются с таким изяществом и с такою лёгкостью, что они отгоняют всякую мысль О силе И бешенстве. Они двигаются так быстро, что кажутся неподвижными. Бывают моменты, когда их совсем не видно. Они исчезают, словно улетают, исполняют с каким-то послушанием те услуги, которые от них требуют, возвращаются на место отправления, снова исчезают, не утомляясь всё одним и тем же путешествием и одними и теми работами. Они проделывают мильоны, миллиарды раз скучную операцию, с какою то очаровательную ловкостью и сдержанностью. Во время их пути, они производят шум, едва ли более громкий, чем удар крыльев птицы или мурлыканье сладострастной кошечки, а если встать вблизи их прохода, то их движение нежно и почти ласково дует на вас.
Это настолько приятно, что можно забыть об их нападениях, и подумать, что они укачивают, словно песнь за прялкой. Но они находятся всегда на стороже, терпеливы, точно подстерегающие пантеры; они пользуются малейшей рассеянностью, забывчивостью, минутою мечты и отвлечения, случайной беспечностью их укротителей, мимолётной необходимостью повернуться к ним спиной и ослабить набег.
Они могут воспользоваться даже небрежным костюмом. Достаточно для них широкой рубашки, распущенной блузы, неловкого шага, даже неудобной складки. Захватив кусок одежды, двигающиеся ремни тянут к себе человека и уносят его в своём кружении, несмотря на его крики, его вес и сопротивление. Напрасно он борется. В какую нибудь одну минуту они подвергают его целому ряду пыток. Он распластывается на колёсах, изрубленный, изрезанный, разделённый на куски, с содранной кожей, искромсанный, ампутированный, выброшенный, в виде отдельных частей, на расстоянии нескольких метров, точно камень из пращи, или выдавленный, как лимон, между зубчатыми колёсами, из которых брызжет его кровь, мозг на охваченных ужасом товарищей. Счастливы те, кто избавится от этого, лишившись только одного члена, оставшись с изуродованной рукой, сломанной в десяти местах ногой, сделавшись калекою на всю жизнь!
Бежать к убийце? Остановить его движение? Человек бывает изрезан или уничтожен прежде, чем у других рабочих будет время заметить его оплошность.
Если останавливают коварную машину, то, исключительно, чтобы вычистить её, чтобы стереть всякий след её хищения, осмотреть её зубцы, вылощить её зубчатые колёса, гладкие ремни, придать ей снова вид ручной кошки.
Можно ли удивляться тому, что рабочие, доведённые до крайности, во время стачки и красных мечтаний, уничтожают машины, которые не удовлетворяясь тем, что разоряют и обесценивают рабочия руки, раздробляют и сокращают их!
Но фабрика не всегда сводила счёты с своими слугами таким открытым и быстрым образом. В числе помещений, где растирались сала, одно отделение пользуется дурной репутацией; отделение где, вырабатывается акреолин, бесцветное и летучее вещество, едкие пары, которые наносят вред рабочим. Напрасно терпеливые работники сменялись каждые сорок восемь часов и пользовались время от времени продолжительным отпуском, чтобы побороть и обезвредить действие яда, в конце концов, ужасное вещество одерживало верх над их предосторожностями и лишало их зрения.
* * *
В тех условиях жизни, в которых находился Лоран, он быстро узнавал все изнанки промышленной жизни. В общем зрелище и сцены на фабрике внушали ему больше ужаса, чем поклонения.