Он приписывал этой фабрике, безукоризненному зданию, где были применены все успехи механики и химии, где осуществлялись чудеса изобретения -- тайное, роковое и пагубное влияние. Он почувствовал глубокое сострадание, инстинктивную и безграничную любовь к этому миру парий, трудившихся с такою храбростью и с таким самоотвержением и не боявшихся, за ничтожную заработную плату, ни увечий, ни болезней, ни уродств, ни смерти, ни ужасных орудий, которые обращались против них, ни даже той атмосферы, которой они дышали. Точно сама природа, -- вечный сфинкс, -- взбешённая за то, что у неё сумели вырвать её тайны, вымещала на этих простых помощниках те дефекты, которые причиняли ей учёные.
С этими рабочими, боязливый мальчик быстро сходился. Когда он встречал их, запачканных, потных, задыхавшихся и они снимали перед ним фуражку, он осмеливался заговаривать с ними. Их живописная и твёрдая речь, их грубые, и свободные движения, после мелочных преследований, насмешек, умалчивания, и скрытых мучений, выдержанных им в доме Добузье, вызывали у него как бы ощущение порыва свежего и быстрого ветра, после пребывания в теплице среди роскошных растений и одуряющих ароматов. Он знал, что их считали низшими существами и чувствовал себя солидарным с ними; его угнетаемая слабость сходилась с их пассивной силой; этот, выбитый из своего круга, ребёнок подходил к тем, кого эксплуатировали. А эти высокие, широкоплечие молодцы, истопники, машинисты, выгрузчики, мастера, столь здоровые и нежные, ласково обращались с одиноким мальчиком, духовно заброшенным, лишённым всякой нежности, с маленьким кузеном их патрона, Гильома, челядь которого, видя пример Фелисите, глядя на него, пожимала плечами, точно перед обузою их дома, точно перед "четвертью господина".
Таким образом, вся фабрика вскоре узнала его.
Одно из отделений, в особенности, нравилось ему, хотя несколько и смущало его.
Это был в первом этаже главного корпуса огромный зал, где работали триста работниц.
Большинство из них были свежие, толстощёкие и весёлые девушки; у всех был чистенький вид, на всех были надеты синие юбки, лиловые кофточки, а волосы, были красиво зачёсаны или спрятаны под маленький, гладкий чепчик. Так как было там жарко, над машинами, и так как они ретиво работали, то многие из них, чтобы легче дышать расстегивались, несмотря на строгие правила и на целый дождь штрафов, назначавшихся неохотно, но во имя дисциплины одним из помощником мастера, бывшим солдатом. Оживлённое щебетание господствовало на птичнике, как там над однообразным и правильным карканьем машин.
Эти женщины обязаны были придавать окончательную отделку свечам, выходившим из литейных форм, отполировать их, навести на них блеск, классифицировать их. Они быстро работали по две, три за столами, покрытыми различными приборами, свечами, доставляемыми подъёмными снарядами, переходили от одного стола к другому, и передавая из рук в руки, приближали свечи к окончательному виду, предназначенному для украшения люстр и канделябров... Паркет, постоянно навощённый обломками стеарина, был такой же скользкий, как паркет зала, предназначенного для танцев. Толстые девушки и их станки отражались в нём, как в зеркале и эти отражения, это количество людей, вместе с шумом словно ошеломляли Лорана каждый раз, как он поднимался на лестницу, покрытой улитками, столь же жирными, как и самый пол и входил в зал.
Это происходило обыкновенно вечером, после обеда. Его появление каждый раз вызывало целую сенсацию. Немного бесстыдные личики поднимались и оборачивались по направлению к маленькому непрошенному гостю. Лоран же, немного смущённый этими [40 ]взглядами, пробирался, однако, между длинными столами в глубину зала, где на чём-то, вроде кафедры, словно царил помощник мастера, его друг. Там, под покровительством этого ищейки, ласково встречавшего его, он овладевал собою. Он осмеливался выдерживать пытку этой тысячи чёрных или голубых глаз, и начинал также улыбаться всем этим весёлым и толстощёким лицам. Он решался даже подойти к ним и следить за быстрой работой этих розовых рук, столь же шелковистых, как самый стеарин. Часто одна из работниц, получив позволение мастера, сопровождала его в соседний зал, предлагала ему из склада взять этикетки или какой нибудь образец из многочисленных ящиков; если же он не брал, она черпала за него. Лоран уходил тогда с целым ассортиментом красивых этикеток, золочённых или хромолитографированных. К сожалению, дня через два, Фелисите отнимала их у него. Так как она намекала на присвоение без спроса, или на кражу, Лоран, в конце концов, отказывался от составления коллекций, чтобы не навлечь неприятностей на добрых лиц, даривших ему их.
Какие легкомысленные были эти работницы! Вечером их отпускали на четверть часа раньше мужчин. Лёжа на постели, Лоран слышал, как колокол возвещал о конце работы. Сейчас же подымался словно шум, подталкивание друг друга попугаев, которые устремляются вдаль. Но, выйдя наружу, они медлили, тихо ходили взад и вперёд. Колокол снова звонил. Мужчины выходили в свою очередь, более тяжеловестно, но посмеиваясь меньше громким смехом.
Через несколько минут на конце улицы, поднимались смешанные крики неистовых женщин и грубых браконьеров.