Белые паруса принимали розовый оттенок. Контуры лодок, подводные части пароходов не двигались в эту минуту. Иногда, на каком-нибудь парусе шлюпки выделялись чёрные, огромные, казавшиеся чем-то роковым, чем-то сверхъестественным, благородные силуэты моряков, которые тянули какой-нибудь канат и передвигали мачту.
Направо, на краю пояса жилищ, врезались глубоко во внутрь, точно после победы реки над сушею, огромные, четырёхугольные бассейны, затем опять бассейны, откуда расстилались сложными ветвями тысячи мачт. В этом лесу мачт, домов, переулков, шлюзов, трюмов, виднелись лужайки, как бы дороги к горизонту.
В некоторой части бассейна, переполнение было таково, что издали мачты и снасти близко стоявших судов, казалось, соединялись, перекрещивались так сильно, что они затемняли воздушный занавес, на котором уже показывалась какая-нибудь ранняя звёздочка и заставляла мечтать о паутинах, которые созданы легендарными пауками, и в которые попадутся разноцветные сигнальные огни и серебряные звёзды, точно светлячки и лампочки.
Готовый отдыхать, торговый улей спешил, усиливал свою ежедневную работу. За громким шумом наступал внезапный упадок. Кирки конопатчиков переставали бить испорченные корпуса кораблей, цепи подъёмных кранов прерывали свой скрип, пар, готовый стонать, умолкал; крики, размеренные песни выгрузчиков и матросов, поставленных на коллективную работу, внезапно прекращались.
Эти переходы от безмолвия к шуму и обратно распространялись по всем частям рабочего города, внушали мысль о вздохах поднимающейся и опускающейся груди Титана.
В бесконечном шуме Лоран различал гортанный говор, грубые звуки, пронзительные, как военные трубы, или же грустные как страдающая сила.
После каждой фразы человеческого хора раздавался более резкий шум: тюки обрушивались на дно трюма, железные перекладины падали и подскакивали на плитах набережных.
Переводя свои взоры с реки на берег, Лоран заметил группу рабочих, собиравших последние силы, чтобы сдвинуть какое-то гигантское дерево, из семейства кедров и баобабов, привезённое из Америки. Их приёмы вступать в цепь, группироваться, подпирать этот неподвижный блок, выгибать плечи, поясницу, могли бы заставить побледнеть и показаться изнеженными барельефы героических времён.
Но сильный и сложный запах, в котором растворялись пот, пряности, кожа животных, плоды, дёготь, водоросли, кофе, зелень, усиливался от жары, обволакивал наблюдателя, точно необыкновенный букет, приятный ладан, предназначенный для божества торговли. Этот запах, щекотавший его ноздри, действовал на его чувства.
Раздался снова колокольный звон. Распространяясь над водой, он показался Лорану ещё нежнее, ещё тоньше, точно исполненный таинственною благодати.