Лоран познакомился с ещё более оригинальными молодцами, чем эти грубияны, когда сопровождал Вписана Тильбака в лодке на встречу пароходов. Отвязав канат, гребец мог грести сначала только кормовым веслом, чтобы выйти из бассейна и рейда, не сталкиваясь с шаландами и суднами, стоявшими на якоре. Ялик проходил иногда между двумя пароходами, которые, в своей неподвижности, казались спавшими китами, имевшими вместо глаз блестящие сигналы. Затем Тильбак легко играл вёслами. Ненарушаемое почти ничем безмолвие, более величественное, чем абсолютная тишина, дарило над землёю и небом. Лоран прислушивался к треску уключин, вызываемому вёслами, плеску воды, падавшей капельками с вёсел, шуму в трюме. Иногда раздавался оклик: "кто там"? на каком-нибудь таможенном судне. Имя и голос Тильбака успокаивали сыщиков. В После они проводили ночи, сообразно с временем года и температурой, в общем зале скромного трактирчика или под открытым небом, на траве, растущей на берегу.
Они встречали там контрабандистов, которых мог изучить Лоран: это были кочующие малорослые молодцы, эстафеты торговли, дрогоманы притонов, непокорные лоцманские ученики, выгнанные служащие харчевен, праздношатающиеся с набережной, -- приманка для руководителей исправительных домов, добыча, привлекавшая внимание исповедников. Безбородые юноши, развязные подонки людей, полуночники, как коты, вкрадчивые, как девушки: червяки рыболовов в мутной воде.
-- Не бойтесь, господин Лоран, -- говорил Тильбак, презирая удивление Лорана перед этим биваком непокорных.
В действительности, Паридаль оглушал более чем пристрастное любопытство, под довольно явными отвращением и неудовольствием Они жевали табак, курили, тянули крепкую водку, играли в карты, примешивали к их фламандскому наречию отголоски английского языка моряков. Нажива, хитрость, злоба и порок искажали красивые лица в полумраке широких морских козырьков и беретов, а рембрандтовское освещение лачуги, удалявшийся лунный свет, чуть заметная заря придавали им ещё большую двусмысленность.
Честный Тильбак, которого они уважали до такой степени, что давали дорогу его клиенту, сохранил ненависть к ним со времени своей матроской жизни.
-- Вот, кто поедает моряков! -- говорил он. -- Ах, сколько раз я проклинал их. Сколько было искушений, которые я выдерживал, когда они блуждали на мосту, точно туча летающих рыб. К счастью, я был всей душой захвачен Сизкою и не слушал их. Они располагают прейскурантом и образчиками. Я оберегался, чтобы предложить им свою готовность, своё тело и спасение. Но всё равно, я был рад отправиться пешком, чтобы избегнуть их сетей. Говорю вам, господин Лоран, эти runners настоящие соучастники семи главных грехов!..
Винсан Тильбак должен был бы заметить, что Лоран, далёкий от того, чтобы разделять его презрение, изучал этих молодцов с недозволенною симпатией.
Однажды, он даже высказал своему ментору сходство, которое он открыл в себе, с некоторыми преступниками.
При этом открытии лицо честного Тильбака приняло выражение такого трогательного отчаяния, что Лоран поспешил отвергнуть свои симпатии объявил, краснея, что он захотел пошутить. Инстинкты непокорного человека усиливались в нём. Отсюда происходили, даже незаметно для него самого, скрытые влечения, нервная тревога, раздирающая душу ревность и одновременно боязливое и нежное, сострадание, которые охватывали его перед ужасной каменной мельницей, прибежищем непокорных существ.
Трудолюбивая и здоровая жизнь, которую он вёл вместе с прямыми и честными молодцами из рабочих Яна Вингерхоута, дружба с Винсаном и Сизкой, и скорее всего благотворное влияние Генриетты должны были противодействовать расцвету, этих болезненных влечений в его душе. Лоран сделался обычным посетителем семьи Тильбака. Братская дружба вскоре установилась между им и Генриеттой. Никогда ещё он не чувствовал себя так приятно с особой другого пола. Ему казалось, что он знал её давно. Точно они выросли вместе. Вечером Лоран помогал детям, Пьерке и Луссе, приготовлять уроки. Старшая сестра, занятая хозяйством, ходила взад и вперёд по комнате, восторгалась учёностью молодого человека. После ужина он читал вслух всей семье или поучал их всех чему-нибудь в беседе. Генриетта слушала его с горячностью, не лишённой некоторого беспокойства. Когда он говорил о событиях мира И о жизни человечества, молодая девушка гораздо больше находилась под впечатлением волнения, горечи, возбуждения, прорывавшихся в речах Лорана, чем самым смыслом его речей. Наделённая этим вторым зрением любящих женских душ, она чувствовала его глубоко печальным и неспокойным, и чем больше он выказывал сострадания по отношению к несчастным и страдающим, тем сильнее любила она его самого, тем сильнее привязывалась к нему, полагая, что среди всех несчастных он больше всего нуждался в сострадании.