Г же Дальманс сорок лет. Гладко причёсанные, чёрные волосы окаймляют весёлое лицо, на котором блестят карие глаза и улыбаются пухлые губы. Щёки толсты и румяны, точно спелое яблоко.
Она маленького роста и жалуется, что полнеет. Между тем, это происходит не от лени. Она рано встаёт, целый день на ногах, двигается и работает, как муравей. Она наблюдает сама за всеми домашними работами, вмешивается во всё. Ничто не совершается достаточно быстро, по её мнению. Она показывает кухарке, как приготовлять кушанья, и прислуге, как чистить мебель. Она бегает из одного этажа в другой. Только что она захочет присесть, взять в руки газету или починить бельё, как вдруг её охватывает беспокойство за судьбу жаркого в кастрюльке или груш в кладовой: Лиза может развести слишком большой огонь, а Пьер не перевернёт плодов, которые начали портиться с одного бока. Но она всегда в духе; она отличается бдительностью, но не мелочностью. Она подаёт милостыню бедным прихода, но не дозволит, чтобы дома пропала даром одна крошка хлеба.
Как хорошо содержится старый дом Дальманс-Дейнда! В большой комнате, куда вас ввели, вас не поражает самая современная роскошь, последний фасон мебели, картины, которые поспешно закончил модный художник. Нет, это простая и богатая обстановка. Мебель куплена не случайно, из-за какого-нибудь каприза, это солидные диваны, массивные кресла из красного дерева, стиля empire, украшенные зеленоватым бархатом. Хозяева обновляют подушки очень заботливо; они полируют старинное дерево, обращаются с креслами, как со старыми слугами дома, никогда не заменяют их новыми.
Позолота на зеркалах, рамах и люстре потеряла давно свой блеск, а краски на толстом ковре из Смирны выцвели от солнца, но старые семейные портреты выигрывают в этих почерневших медальонах; букеты, сверкавшие на ковре, приняли гармонический и спокойный оттенок сентябрьской листвы. Уже много лет эти огромные алебастровые вазы занимают четыре угла обширной комнаты, кожа из Корду покрывает стены, круглый палисандровый стол находится посреди зала, а часы, с серебристым боем, звонят, находясь между бронзовыми канделябрами. Эти старинные вещи имеют богатый вид; это реликвии их пенатов. Ажурные чехлы, произведение крючка доброй г-жи Дальманс, кажутся на подушках из тёмного бархата суровыми и красивыми скатертями на алтаре.
К этому Дальманс-Дейнцу отправляется Гильом Добузье на другой день после политического обеда Фредди Бежара.
Эти оба человека, товарищи по коллэжу, глубоко уважали друг друга, и когда-то часто видались, но показная и тщеславная роскошь Добузье, шумный образ жизни, в особенности, его странные и космополитические сношения отдалили от него Дальманса, хотя тот и ценил в том солидные знания, старание и честность. Прежде даже они серьёзно подумывали о коммерческой ассоциации. Дальманс хотел вложить свой капитал в фабрику. Но это было в пору полного расцвета этой промышленности, и Добузье предпочёл оставаться единственным собственником. Теперь же он пришёл униженно просить помощи.
Дальманс-Дейнц знает уже давно, что фабрика находится в опасности; ему известны все жертвы, на которые решался Добузье, ради спасения дочери и Бежара. Дальманс мог бы теперь добиться каких-угодно условий, но он не захочет пользоваться критическим положением старого товарища. Надо преклониться перед тактом, с которым Дальманс говорит об условиях перехода фабрики в его руки. Чтобы не огорчать г. Добузье, он не выражает никакого удивления, он не говорит с сострадательным тоном, который мог бы обидеть так жестоко фабриканта; он не внушает ему даже того, что он, если соглашается купить фабрику, из рук в руки, то исключительно с целью вывести друга из беды. Никакой обиды, никаких упрёков, никакого надменного вида!
Ах, хороший Дальманс-Дейнц! Эти добрые чувства не мешают ему вникать в дело до тонкости. Он хочет согласовать свои интересы и своё благородство; он желает помочь другу, но и самому не входить в долги. Между тем, есть ли на свете что-нибудь более несогласимое, чем коммерция и человеческое чувство? Однако, дело наладилось.
Остаётся ещё один пункт, которого не решались коснуться ни тот, ни другой. Между тем надо же выяснить; они оба хотят этого. Но Добузье так горд, а Дальманс так деликатен!
Наконец, г. Дальманс решается взять, как он говорит, быка за рога.