Она набрасывалась на Лорана с неудержимою резвостью. Каждое её слово проникало в глубь его сердца. Покраснев более, чем когда-либо, он старался смеяться, как во время изображения добрых сестёр, и не находил слов для ответа. Она делала ему больно, но она была так красива!
Ему так хотелось доказать этой насмешнице, что можно носить скроенную, как мешок блузу, одновременно слишком широкие и длинные панталоны, предназначенные к тому чтобы их проносить в течение двух лет, со складками на коленях, что придаёт человеку вид какого-то кривоногого; накрахмаленный воротничек, откуда показывается ребяческая и сконфуженная голова того, кто его носит точно это голова Иоанна Крестителя после усекновения; фуражку, спрятанную от первого причастия, на которой траур так мало скрывал необычайные украшения, из стекляруса и бархата, бесполезные завитки, нагромождённые кисточки, словом, что можно было быть одетым как сын фермера и быть не глупее и не тупее чем какой-нибудь Сен-Фардье.
Добрая Сизка, понятно, была не первоклассным портным, но, по крайней мере, она не портила материй! Затем Жак Паридаль находил своего маленького Лорана одетым прекрасно! В день первого причастия дорогой отец сказал ему, целуя его: "Мой Лоран, ты красив, как принц!" На нём было надето теперь то же, что и тогда, -- исключая траура, украшавшего его фуражку и заменявшего на его правой руке знаменитую муаровую белую ленту, обшитую серебряной бахромой...
У насмешницы было доброе движение. Пробегая по цветнику, она нагнулась и сорвала красивую маргаритку с красноватыми лепестками, золотистым сердечком и сказала: "Держи, деревенский мальчик, вдень этот цветок себе в петлицу!" Деревенский, сколько ей угодно! Он ей прощал. Этот блестящий цветок, всунутый в его чёрную блузу, казался первой улыбкой, освещавшей его траур. Совершенно не умевший ещё выражать словами как свою радость, так и свою печаль, мальчик, если б он посмел, преклонил бы колена перед маленькой Добузье и поцеловал бы ей руку, как он видел, делали это разукрашенные рыцари на картинках Journal pourrions, который перелистывали прежде у него дома, в зимние воскресные дни, пощёлкивая жареные каштаны...
Быстрая, как козочка, Регина скакала уже на другом конце сада, не дожидаясь благодарностей Лорана.
Он почувствовал угрызения совести за то, что допустил так быстро приручить себя и, рассердившись, сорвал яркий цветок. Но вместо того, чтобы бросить его, он почтительно положил его в карман. Остановившись, он подумал о родном доме. Последний опустел и отдавался в наём. Собака, храбрый Лев, была отдана первому попавшемуся соседу, который согласился избавить от него дом покойника. Сизка, получив своё жалование, удалилась, в свою очередь. Что она теперь делала? Увидит ли он её когда-нибудь? Лорки не простился даже с ней сегодня утром. Он вспомнил её лицо, каким он видел его в церкви, в глубине, позади клироса, её доброе лицо, столь же напухшее, и расстроенное, как и его лицо.
Все выходили из церкви; он должен был пройти мимо неё, так как его подталкивал кузен Добузье, а между тем ему хотелось броситься на шею к этому чудному существу. В карете он смущённо осмелился спросить: "Куда мы едем, кузен? -- На фабрику, Боже мои. Куда же ты хочешь, чтобы мы ехали?" Значит, они не вернутся больше домой! Мальчик и не настаивал, он даже не попросил о том, чтобы проститься с прислугой! Неужели он становился суровым и гордым? Ах, нет! Он был только смущён, потрясён! Добузье обошёлся бы с ним грубо, если б он упомянул о столь мало воспитанных людях, как Сизка...
Устав звать его, Гина решила сама вернуться к мечтателю. Она потрясла его за руку: "Но ты оглох... Пойдём, я тебе покажу персики... Это мамины фрукты. Фелисите считает их каждое утро и их двенадцать... Не трогай их". Она даже не заметила, что Лоран бросил цветок. Это равнодушие маленькой феи ободрило крестьянского мальчика, хотя, в глубине души, он предпочёл бы, чтобы она спросила, что сталось с её подарком.
Он был весь захвачен Гиной, позволял ей делать с собой всё, что она хотела. Они играли в мальчишеские игры. Чтобы понравиться ей, он кувыркался, издавал дикие звуки, катался по траве и песку, запачкал свой костюм, и пыль покрыла его, влажные от пота и слёз, щёки.
-- Ах, какой ты смешной! воскликнула девочка.