I. Литературные бродяги.

Нѣтъ на свѣтѣ ремесла, легче ремесла журналиста и писателя. Прельщаетъ меня званіе сѣверо-германскаго ассесора губернскаго правленія, не получающаго никакого жалованья,-- я долженъ выдержать рядъ страшныхъ экзаменовъ, требующихъ громаднаго запаса учености. Соблазняетъ меня положеніе лейтенанта, съ двадцатью талерами мѣсячнаго оклада,-- я долженъ или пробыть цѣлыхъ семь лѣтъ въ какомъ нибудь кадетскомъ корпусѣ, питаясь потрохами и математическими формулами, или же подчинить свой непокорный умъ тискамъ какого нибудь отставного капитана, который, послѣ страшныхъ усилій съ своей и моей стороны, даетъ ему наконецъ надлежащее устройство. Чтобы быть башмачникомъ, слесаремъ, портнымъ или перчаточникомъ, человѣкъ долженъ учиться и трудиться цѣлые годы. Но журналистомъ и писателемъ дѣлаются безъ дальнѣйшей подготовки, безъ спеціальныхъ свѣденій, даже безъ таланта, въ одинъ день. Чернильница, не слишкомъ заржавѣвшее перо, да нѣсколько дестей бумаги,-- вотъ все что требуется для этого. Какъ бы по манію волшебнаго жезла, вчерашній комми, цирюльникъ, экспедиторъ превращается сегодня въ писателя. Въ одно мгновеніе ока, Викторъ Гюго и другія литературныя знаменитости дѣлаются его товарищами. Есть цѣлыя дюжины маленькихъ газетокъ, гдѣ новичокъ можетъ дебютировать. Правда, весь его гонорарій будетъ состоять изъ одного только дароваго экземпляра, но что за бѣда! Онъ все-таки получаетъ возможность обратить на себя вниманіе публики... сдѣлаться извѣстнымъ... знаменитымъ... Со временемъ ему станутъ дѣлать самыя блестящія предложенія -- и новый рыцарь пера уже хватается въ воображеніи за золотой лавровый вѣнокъ, составляющій предметъ его пламенныхъ стремленій.

Эти иллюзіи въ такомъ ходу, что въ Парижѣ журналистика сдѣлалась послѣднимъ прибѣжищемъ всѣхъ неудавшихся существованій. Обанкрутившійся купецъ, промотавшійся франтъ, чиновникъ лишившійся мѣста, доставлявшаго ему средства для пропитанія,-- всѣ они, дойдя до послѣдней крайности, набрасываются на авторство. Страсть къ чтенію такъ колоссальна въ парижской публикѣ, что сколько ни ниши и ни печатай -- для нея все будетъ мало. Какъ же послѣ этого не, увлечься и, воспользовавшись этой страстью, не сколотить себѣ кругленькаго капитальца?

Бывали примѣры, и даже вовсе нерѣдкіе, что даже посредственность (въ особенности, если она умѣла интриговать) успѣвала пріобрѣсти себѣ довольно хорошее положеніе. Такъ, напримѣръ, я знаю одною молодаго человѣка, который промѣнялъ прилавокъ магазина на бюро фельетониста и заработывать теперь 10,000 франковъ въ годъ. Его дѣятельность простирается исключительно на такъ-называемые "Faits divers" ( разныя разности), которыя вошли такъ быстро въ милость у парижскаго читающаго міра. Большая часть его статеекъ чистая выдумка, да и остроумія-то въ нихъ мало! Но онъ пишетъ -- какъ большая часть французовъ -- прекраснымъ, игривымъ и изящнымъ слогомъ и постоянно приводитъ номера улицъ и домовъ, гдѣ будто бы случилось такое-то и такое-то происшествіе,-- обстоятельство, придающее его выдумкамъ подобіе правды,-- и вотъ одинъ изъ самыхъ уважаемыхъ журналовъ всемірнаго города платитъ ему большія деньги за его, между нами сказать, никуда не годныя бездѣлки.

У молодаго человѣка, о которомъ я разсказываю, нельзя однако же отрицать нѣкоторыхъ достоинствъ. Онъ получилъ кой-какое образованіе, т. е. знакомъ въ главныхъ чертахъ съ исторіей своего отечества и знаетъ, что Фридрихъ Великій жилъ въ прошломъ столѣтіи. Онъ умѣетъ приводить съ величайшей самоувѣренностью, гдѣ слѣдуетъ, имена Канта и Шекспира. Онъ мастеръ рыться въ энциклопедическомъ словарѣ, а одинъ его знакомый изъ Quartier latin былъ такъ любезенъ, что написалъ ему двадцать или тридцать превосходныхъ цитатъ изъ Платона и Аристотеля, такъ что онъ можетъ блеснуть подъ часъ и ученостью. Къ сожалѣнію, онъ не знаетъ ни одного иностраннаго языка, иначе его разносторонность привела бы въ совершенный тупикъ ученыхъ сотрудниковъ "Gaulois" и " Figaro ", которые до сихъ поръ разсуждали только о шекспировскомъ "To be or not to be" или о дантевскомъ "Lasciate ogni speranza".

Импровизированные журналисты и писатели, которымъ не достаетъ самыхъ необходимыхъ способностей, считаются тысячами. Тщетно прождавши въ продолженіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ "блестящихъ предложеній", которыя, но ихъ предположеніямъ, должны были появиться на страницахъ какой нибудь неизвѣстной газетки, они сочиняютъ одноактную комедію для театра Бобино или для Folies-Marigny. Тотъ же результатъ. Или ихъ произведеніе заранѣе отвергнуто, или же оно падаетъ при первомъ представленіи съ такимъ шумомъ и гвалтомъ, что директоръ и слышать не хочетъ о повтореніи такой дряни. Романъ изъ временъ Людовика XIV испытываетъ такую же участь. Нѣтъ ни одного книгопродавца, который былъ бы настолько невѣжественъ, чтобъ рѣшиться напечатать подобную глупость. Ни одна газета не рѣшается пачкать свой Rezde-chaussée подобною гадостью. Несчастный лжеавторъ бѣгаетъ отъ Гинца къ Кунцу, отъ Понтія къ Пилату. Все напрасно. Тутъ встрѣчаютъ его вѣжливымъ пожатіемъ плечь, а тамъ и вовсе указываютъ на дверь. По прошествіи нѣсколькихъ лѣтъ не находится въ Парижѣ ни одной газеты, ни одной сцены, ни одного издателя, гдѣ бы нашъ авторъ не зарекомендовалъ себя съ самой дурной стороны. Съ горемъ пополамъ влачилъ онъ тѣмъ временемъ свое существованіе. Тайнымъ образомъ онъ былъ такъ снисходителенъ, что переписывалъ на бѣло рукописи своихъ болѣе счастливыхъ товарищей, списывалъ ноты или же давалъ уроки по одному франку за часъ. Наконецъ терпѣніе его лопнуло. Ему надоѣло ждать и надѣться. Его гордость сломилась; онъ рѣшился сдѣлаться литературнымъ бродягой.

На остающіяся у него деньги, онъ прежде всего покупаетъ себѣ на аукціонѣ черный фракъ, бѣлый галстукъ и цилиндрическую шляпу. Онъ платитъ за эти вещи наличными деньгами, такъ какъ ему давно уже никто не даетъ въ долгъ. Вслѣдъ за этимъ онъ отправляется къ букинисту и покупаетъ у него пять или шесть книгъ въ четвертую долю листа, чрезвычайно мудреныхъ съ виду. Портфель, карманная книжка и академическая чернильница дополняютъ вооруженіе истаго и совершеннаго литературнаго бродяги.

Чтобы познакомить читателя съ дальнѣйшей судьбой литературныхъ бродягъ вообще, я разскажу, какъ одинъ изъ нихъ оставилъ въ 1868 году Парижъ, для того чтобы попытать счастья въ провинціи. Глуглу -- такъ назовемъ мы этого искателя приключеній -- почти пять лѣтъ добивался лавровъ, которые повидимому росли вовсе не для него. Однажды утромъ онъ вооружился вышеописаннымъ образомъ и написалъ одному изъ немногихъ своихъ друзей слѣдующее письмо:

"Мой толстый песъ! *)

*) Ласкательное слово, чрезвычайно любимое въ Quartier latin.