Атмосфера столицы начинаетъ возбуждать во мнѣ страшное отвращеніе. Тутъ вездѣ партіи, шайки, интрига. Истинное достоинство не въ состояніи пробиться черезъ эту обстановку. Поэтому-то я и рѣшился искать другой, болѣе благопріятной мѣстности.-- Я дебютирую лекціями о драмахъ Виктора Гюго, именно въ Руанѣ.-- Здравомыслящіе жители этого провинціальнаго города еще не заражены предразсудками парижской черни.-- Они принесутъ мнѣ непредубѣжденный умъ, бѣлый листъ, на которомъ я могу писать и рисовать что мнѣ угодно.-- Я надѣюсь занять въ Руанѣ въ скоромъ времени почетное положеніе и тогда увѣдомлю тебя безъ малѣйшаго замедленія, для того чтобъ побудить къ переселенію и тебя. Тѣмъ временемъ ты чрезвычайно обязалъ бы меня, еслибъ предоставилъ въ мое распоряженіе нѣсколько наполеондоровъ. Я страшно издержался на мою экипировку, а тебѣ во мнѣ нечего сомнѣваться. До свиданія.
Твой прежній
Глуглу".
"Толстый песъ", къ которому были обращены эти строки, должно-быть не питалъ особеннаго довѣрія къ будущности своего друга, потому-что оставилъ это письмо безъ отвѣта,-- а когда Глуглу, незадолго до отъѣзда зашелъ повидаться съ нимъ, то оказалось, что никого не было дома. Это вѣроломство еще болѣе укрѣпило рѣшимость писателя; добыть себѣ денегъ во что бы то ни стало -- вотъ единственная мысль, овладѣвшая съ этихъ поръ великою душою Глуглу. Отнынѣ онъ не обращалъ уже никакого вниманія на различное предразсудки касательно приличія, и чести,-- онъ, отвергнутый Парижемъ,-- онъ, которому измѣнилъ другъ молодости,-- онъ, котораго судьба систематически такъ-сказать оскорбляла. Чѣмъ -- скажите пожалуйста -- лучше его этотъ Вильмесанъ, что его, главнаго редактора "Фигаро", гладили по головкѣ всѣ парижане и парижанки, цитировали всѣ французскіе и иностранные газеты,-- этотъ Вильмесанъ, которому завидовали всѣ журналисты и весь свѣтъ, тогда какъ онъ, Глуглу, обѣдалъ варенымъ картофелемъ и, не смотря на свои неусыпные труды, остался неизвѣстнымъ, какъ какой нибудь работникъ изъ предвѣстья? "У Вильмесана талантъ", говорилъ самъ себѣ Глуглу, "но врядъ у него его столько, сколько у меня. У Вильмесана есть свѣденія, но я готовъ клясться, что онъ не выдержитъ экзамена! Вильмесанъ написалъ пару плохихъ повѣстей -- у меня приготовлено три культурно-историческихъ романа, и только одна ограниченность издателя виновата въ томъ, что мое имя не гремитъ въ обоихъ полушаріяхъ! Нѣтъ! При такой явной несправедливости судьбы, я былъ бы просто трусомъ, еслибъ сталъ еще хоть секунду колебаться. Впередъ!"
Окончивъ этотъ монологъ, Глуглу купилъ себѣ билетъ третьяго класса въ Руанъ, а три дня спустя тамошняя мѣстная пресса объявляла слѣдующее: "Историкъ литературы Глуглу, пользующійся въ литературномъ мірѣ чрезвычайно лестною извѣстностью, будетъ читать въ субботу, 12-го апрѣля, въ восемь часовъ вечера, въ большомъ залѣ господъ Гертевана и Шлезингера, свою первую лекцію о драматическихъ произведеніяхъ Виктора Гюго". Само собою разумѣется, что къ этому не забыли прибавить: "Г. Глуглу пріѣхалъ прямо изъ Парижа, гдѣ его лекціи о стихотвореніяхъ Ламартина пользовались самымъ блестящимъ успѣхомъ". За входъ новоиспеченный профессоръ назначилъ по три франка, а съ дѣтей и отставныхъ военныхъ половину.
Идея сдѣлать драмы Виктора Гюго предметомъ популярныхъ лекцій была, съ точки зрѣнія Глуглу, очень смѣла, потому что онъ очень плохо былъ знакомъ съ драмою, эстетикою и исторіею литературы и сверхъ того у него не хватало дара слова. За то его проэктъ заключалъ въ себѣ что-то честное и благородное,-- а что до послѣдняго, то развѣ онъ одинъ брался не за свое дѣло? Развѣ профессоръ Б. въ Мюнхенѣ не издалъ въ свѣтъ различныхъ сочиненій о краніологіи, не имѣя о ней ни малѣйшаго понятія? Развѣ Гейбель и Наполеонъ III не являлись въ качествѣ историковъ? Почему же не взойти и Глуглу на каѳедру въ качествѣ теоретическаго драматурга! Самыми необходимыми вспомогательными средствами онъ запасся. Сколько драгоцѣнныхъ свѣденій далъ ему Вильменъ, а между тѣмъ у него было еще собраніе біографій Ваперо. Такимъ образомъ онъ могъ, согласно съ принципами новѣйшей системы популяризированья, предстать на судъ руанской публики, не дѣлаясь виновнымъ въ обманѣ.
Читатель конечно заранѣе угадываетъ, что Глуглу потерпѣлъ пораженіе. Число посѣтителей на первой лекціи было сносно; за уплатой издержекъ у лжепрофессора осталось ровно двѣсти франковъ. Но второй опытъ окончательно не удался. Въ " Journal de Rouen " отъ 13-го апрѣля появилась убійственная критика, въ которой говорили о немъ не только какъ о плохомъ лекторѣ, но еще обличали его въ шарлатанствѣ. По этому-то на вторую лекцію явилось всего только три человѣка, именно: самъ лекторъ, приставленный къ залу слуга и отставной кавалерійскій офицеръ, такъ что Глуглу пришлось покрыть дефицитъ въ семьдесятъ восемь франковъ. Прочіе нормандскіе журналы перепечатали "предостереженіе" " Journal de Rouen ", такъ что отважный авантюристъ такъ и уѣхалъ ни съ чѣмъ изъ Гавра, который онъ избралъ-было театромъ своей дѣятельности. Не прошло и трехъ недѣль, какъ въ сѣверозападной Франціи не было ни одного читателя газетъ, который не зналъ бы объ этомъ дѣлѣ. Для посѣщенія другихъ частей Франціи у Глуглу не было денегъ. Онъ съ удовольствіемъ отправился бы въ Бордо; тамошнее народонаселеніе считается легковѣрнымъ; но съ двадцатью франками въ карманѣ не купишь даже собачьяго билета на такое большое разстояніе, а такъ глубоко Глуглу еще не успѣлъ упасть...
Теперь-то, какъ онъ думалъ, наступило время взяться за тѣ средства, которыя употреблялись съ успѣхомъ еще до него.
Онъ замѣнилъ свое имя именемъ одного извѣстнаго парижскаго журналиста и отправился въ Каенъ. Тамъ онъ занялъ хорошенькую квартиру въ одномъ изъ первыхъ отелей и сдѣлалъ визиты всѣмъ почетнымъ лицамъ этого провинціальнаго города. Принявъ чрезвычайно важный видъ, онъ далъ вездѣ понять, что онъ пріѣхалъ для того, чтобъ изучить Каенъ и Нормандію. Фразы въ родѣ: "этотъ въ высшей степени интересный городъ", "эта благословенная страна", "это оригинальное, способное народонаселеніе", такъ и сыпались у него изо рта. "Конечно", говорилъ онъ г. Блуму, второму городскому нотаріусу, "конечно о Нормандіи уже много писали... но, сознайтесь сами, больше въ видѣ пріятной фельетонной болтовни... а красоты здѣшней природы, историческія воспоминанія, своеобразіе городскихъ зданій -- все это отодвинули на задній планъ, разсчитывая больше всего на поэтическое, цвѣтущее изложеніе..."
Г. Блумъ кивнулъ головою въ знакъ согласія.