-- Да первое представленіе его трагедіи Шредеръ-Кюлеманъ играетъ героиню.
-- Неужели?... Можетъ быть, вы были слишкомъ низкаго мнѣнія о немъ, г. профессоръ?
-- Возможно, но не вѣроятно. Самъ директоръ сказалъ Кейзеру, что пьеса не будетъ имѣть успѣха. Лучшая сцена въ третьемъ или четвертомъ актѣ напоминаетъ Софонизбу Гейбеля; остальное скучно и вымучено. Я передаю вамъ подлинныя слова директора.
-- Но, Боже мой, зачѣмъ же ставитъ онъ въ такомъ случаѣ эту пьесу?
-- Вліяніе папаши,-- отвѣчалъ Соломонъ.-- Къ тому же, онъ ничѣмъ не рискуетъ. Первое представленіе будетъ биткомъ набито уже потому, что играетъ Шредеръ-Кюлеманъ. Знаете ли: Эвальдъ -- это то же для насъ, что Клавдій и Лициній для Рима.
Раздался звонокъ. Хозяйка доложила о приходѣ новаго гостя. Отто простился и направился къ дому Лербаха. Чѣмъ ближе подвигался онъ въ своей цѣли, тѣмъ болѣе охватывали его душу робость и волненіе. Онъ чувствовалъ по страшному сердцебіенію, какъ овладѣвшая имъ страсть за эти послѣднія недѣли сильно возрасла. Никогда не всходилъ онъ съ такимъ волненіемъ по ступенямъ этой роскошной лѣстницы, никогда не бормоталъ онъ такъ смущенно своего вопроса, дома ли господа.
Мучительно длилось время до возвращенія лакея. Отвѣтъ былъ такой:
-- Барынѣ будетъ очень пріятно!
Отто засталъ Люцинду въ маленькомъ салонѣ, предназначающемся для бесѣды въ дружескомъ кружкѣ.
Она была одна. Облокотившись рукой о спинку кресла, она стояла въ бѣлоснѣжномъ блестящемъ платьѣ. Лучъ красноватожелтаго декабрскаго солнца падалъ на ея темные, гладко причесанные волосы и окружалъ ея хорошенькую головку фантастическимъ сіяніемъ. Грудь ея высоко поднималась, голосъ былъ глухъ.