Одинъ разъ даже,-- это было около полуночи, когда двѣ трети пуншевой чаши уже было выпито, -- онъ въ восторгѣ воскликнулъ:
-- Да, вѣдь, вы не знаете, какъ вы безподобно хороши! Вы принадлежите совсѣмъ не этому проклятому столѣтію, а Греціи во дни Перикла!
На это Марта отвѣтила:
-- Я не понимаю этого.
Чѣмъ меньше прекрасная Марта могла слѣдить за полетомъ его мыслей, тѣмъ съ большею силой и страстью старался онъ увлечь ее за собой.
-- Вы не понимаете этого?-- вскричалъ онъ.-- Глупости? Это же сказала бы и Афродита, еслибъ ей пришлось слушать нашу ученую чепуху. Но ужь такъ мы созданы. Школьныя знанія мы не забываемъ даже тогда, когда, упоенные блаженствомъ, паримъ въ надвоздушныхъ пространствахъ...
Вино, безъ сомнѣнія, играло большую роль въ его увлеченіи. Но Марта съ перваго раза поразила автора Гракха: онъ, для котораго до сихъ поръ всѣ женщины и дѣвушки были только моделью для его поэтическихъ сочиненій, онъ чувствовалъ теперь въ первый разъ очарованіе женской граціи и красоты и, какъ безумный, бросился въ водоворотъ неизвѣданныхъ чувствъ, дѣлавшихъ его такимъ счастливымъ и свободнымъ.
Марта была застѣнчива и смущена; но ея неиспорченный инстинктъ тотчасъ же почувствовалъ разницу между этою неудержимою, бурною правдой и пошлымъ ухаживаньемъ, которымъ преслѣдовалъ ее Тиллихау, пока ей не сдѣлались ясны его гнусныя цѣли. Она чувствовала себя какъ бы очищенною, снова возвращенною въ ряды честныхъ людей, потому что до сихъ поръ ее мучило сознаніе, что она осуждена на вѣчный стыдъ и раскаяніе за то, что сразу не поняла лицемѣрныхъ заискиваній барона. Теплое вѣяніе весны оживляющимъ образомъ проникло въ одинокое сердце Марты, и это вѣяніе было сильнѣе тайной грусти и прежняго горькаго разочарованія. Она улыбалась, глаза ея оживились и засверкали. Всѣмъ, всѣмъ, даже своевольной Адели она готова была съ благодарностью протянуть руку.
Въ часъ ночи всѣ разошлись, каждый счастливый по-своему: Гейнціусъ тѣмъ, что фрейленъ Эмма, при прощаніи въ корридорѣ, спросила у него стихи; Родерихъ мечталъ о Мартѣ; Преле оттого, что все, что, казалось ему, отдѣляло его отъ Адели, исчезло въ волнахъ сладкаго забвенія. Отто тоже, повидимому, нѣсколько оживился въ этомъ добродушно-непринужденномъ обществѣ, такомъ далекомъ отъ всего, что волновало его умъ и душу. Только одна Эмма не могла искренно интересоваться ямбами добраго школьнаго учителя. Она чувствовала, она знала, что Отто уже нѣсколько дней мучаетъ одна тайна, и эта мысль печалила ее. Какъ бы то ни было, но эта тайна не принесла ему счастья, а чтобы видѣть его счастливымъ, съ какою радостью принесла бы она величайшую жертву!