-- Хорошо же, слушайте! Откровенно и просто хочу я вамъ разсказать то, что одно только можетъ оправдать мой позоръ. Съ первой минуты, какъ я увидала васъ, я полюбила... О, вы ошибаетесь! Никакихъ правъ не даетъ вамъ это неслыханное признаніе, это только наказаніе мнѣ за то ужасное мгновеніе, когда я, какъ безумная, забыла свой долгъ и честь.
Она быстро и съ силою вырвала у него свою руку, которою онъ завладѣлъ въ порывѣ страсти.
-- Слушайте дальше!-- продолжала она съ грустью.-- Я вырасла въ домѣ, не дававшемъ мнѣ, кромѣ внѣшняго богатства, ничего, что могло бы удовлетворить чрезмѣрную жажду моей души. Отецъ, котораго я боготворила, былъ единственнымъ свѣтомъ въ моей безотрадной жизни; но дѣла такъ поглощали его, что онъ часто могъ только мимоходомъ удѣлить мнѣ нѣжное слово, ласковый взглядъ. О томъ внутреннемъ единствѣ душъ, котораго такъ жаждетъ любящій ребенокъ, никогда не было и рѣчи. Сестра меня не понимала, а мать изливала весь запасъ своей нѣжности на Камиллу. Это, вѣроятно, и было причиной того, что еще въ ранней молодости жизнь казалась мнѣ ненавистной, я презирала свѣтъ и слова "счастіе" и "миръ" считала пустымъ звукомъ. Мнѣ все противно было, въ особенности же эта безсмысленная мишура, составляющая радость большинства молодыхъ дѣвушекъ, эти выѣзды, удовольствія, лицемѣрная атмосфера бальныхъ залъ. Ни одинъ изъ молодыхъ людей, посѣщавшихъ нашъ домъ, не возбуждалъ во мнѣ ни малѣйшаго интереса даже настолько, чтобы я могла съ нимъ любезно разговаривать. Поэтому я была молчалива, задумчива и грустна. Тогда-то случилось, что докторъ Лербахъ началъ оказывать мнѣ вниманіе, такъ рѣзво отличавшееся отъ ухаживаній нашихъ кавалеровъ. Я не любила его, нѣтъ! Я сознавала это. Но я думала, что сердце юе неспособно уже любить. И тогда случилось то, что должно было случиться. Обманутый моимъ благодарнымъ дружелюбіемъ къ нему, онъ просилъ моей руки. Отецъ, положеніе котораго вслѣдствіе несчастныхъ катастрофъ было очень критическое, нашелъ въ докторѣ Лербахѣ друга, протянувшаго ему спасительную руку, и поэтому понятно, что онъ отвѣтилъ доктору Лербаху: "Если Люцинда согласна, то я ничего не имѣю противъ этого!" И я была согласна. Это замужество казалось мнѣ выходомъ изъ моего безотраднаго существованія. Какъ его жена, я могла имѣть кругъ дѣятельности, задачу, которая заставила бы меня забыть, какъ мало далъ мнѣ свѣтъ. Полтора года я была если не счастлива, то довольна. Я снова привыкла въ смѣху, я могла бы сказать въ жизни, то, что называютъ сердцемъ, я думала, давно уже умерло въ этой груди. Но судьба показала мнѣ, какъ жалко ошибся холодный разумъ... Да! Теперь вы все знаете! Слезами самаго горькаго раскаянія я не могу изгладить случившагося; но если вы честный человѣкъ, то это будетъ, по крайней мѣрѣ, вѣчною, вѣчною тайной. Если это когда-нибудь сдѣлается извѣстнымъ, то это убьетъ меня... но, что еще ужаснѣе, это убьетъ его, самаго хорошаго, самаго благороднаго человѣка!
-- Люцинда!-- прошепталъ Отто внѣ себя,-- я погибаю отъ страсти, любви, стыда... О, какъ вы божественны, какъ вы велики въ вашемъ благородномъ поступкѣ! И, все-таки, я не могу васъ оставить, я не могу, не могу...
-- Вы должны. Будьте счастливы. Если возможно сдѣлать, не возбуждая подозрѣнія, то избѣгайте бывать у насъ. Поступайте такъ, какъ велитъ вамъ уваженіе къ чести и спокойствію этого несравненнаго человѣка!
-- Я заклинаю васъ, останьтесь еще!
-- Ни секунды больше! Я иду. Черезъ десять минутъ, не раньше, слѣдуйте за мной. Вы обѣщаете мнѣ это?
-- Все, что хотите, Люцинда!-- простоналъ Отто съ отчаяніемъ.
Въ слѣпомъ бѣшенствѣ на судьбу, онъ ударилъ себя кулакомъ по лбу; онъ рвалъ на себѣ волосы. Потомъ, утомленный этою борьбой, онъ бросился въ близъ стоящее кресло и съ отчаяніемъ закрылъ лицо руками.
Люцинда, между тѣмъ, исчезла какъ легкое видѣніе. Медленно шла она по длиннымъ корридорамъ и комнатамъ и достигла большой залы въ ту минуту, когда пары становились для первой кадрили. Ея отсутствіе никѣмъ не было замѣчено. Едва она опустилась въ кресло, какъ къ ней подошла баронесса фонъ-Сунтгельмъ-Хиддензое и шепнула ей: