Бреннеръ направился къ дому старьевщиковъ на улицѣ Фабриція и, пробормотавъ какія-то невнятныя слова, взобрался въ свой мрачный чердакъ. Бреннеръ дрожалъ; онъ пугался звуковъ собственныхъ шаговъ; ежеминутно ему представлялось, что онъ слышитъ подозрительные голоса. Онъ повѣсилъ свою одежду на стулъ и, стуча зубами, закутался въ одѣяло. Закрывая глаза, онъ видѣлъ освѣщенную мѣсяцемъ библіотеку, бездыханную фигуру своей жертвы, какъ она шла ближе и ближе, пока онъ, охваченный безумнымъ страхомъ, не выхватилъ ножа.
Тутъ только онъ вспомнилъ то, о чемъ настолько не подумалъ въ страхѣ: что онъ забылъ свой ножъ. Онъ былъ достаточно знакомъ съ слѣдственными обычаями, чтобы не знать, что подобный предметъ часто бываетъ важнѣе для отысканія преступника, чѣмъ полдюжины другихъ незначущихъ уликъ. Правда, этотъ ножъ уже много лѣтъ у него и онъ никогда никому не показывалъ его, а Шульце, хозяинъ кофейни, у котораго онъ хранился эти мѣсяцы, едва ли выдастъ его. Все-таки, кто знаетъ, на чемъ вздумается чорту его попутать!...
Если соучастникъ Фанни испытывалъ нѣчто въ родѣ раскаянія, то неизмѣнное легкомысліе Фанни далеко было отъ какихъ-либо припадковъ слабости. Она тотчасъ сообразила измѣнившіяся обстоятельства. Дѣло дѣйствительно непріятное. Она страшно желала приготовить возлюбленному пріятный сюрпризъ неожиданнаго приданаго; теперь же, когда дѣло не выгорѣло, къ чему сожалѣнія и уныніе? Повторить попытку невозможно, такъ какъ пуганая ворона и куста боится, и господа, конечно, примутъ должныя предосторожности. У Леопольда Мейнерта все уже готово. По ту сторону океана ей все же будетъ не хуже, чѣмъ въ этой "глупой Европѣ". Кромѣ того, тамъ, "въ странѣ свободы", она можетъ открыто принадлежать своему возлюбленному, не думая вѣчно о жалобахъ скучной жены, начавшей понимать измѣну своего супруга. Смѣлѣй же!
Леопольдъ Мейнертъ ничего не знаетъ о неудавшемся покушеніи, и уже, конечно, Фанни не сообщитъ ёму объ этомъ. Дѣвушка поспѣшила въ гостиницу, съ увѣренностью свѣтской дамы прошла мимо швейцара и спросила равнодушнымъ тономъ, возвратился ли "ея мужъ". Швейцаръ спросилъ номеръ, взглянулъ на доску и далъ утвердительный отвѣтъ. Фанни съ высоко поднятою головой взошла на лѣстницу и постучала въ номеръ 17.
-- Я освободилась раньше, чѣмъ предполагала, -- сказала Фанни, нѣжно прижимаясь къ его груди.
-- Какое счастье!-- отвѣтилъ Мейнертъ.-- Я страшно безпокоился.
-- Я не могла придти раньше. Кузины не было дома. Не ссорься теперь, слышишь? Я послѣ разскажу тебѣ. Ты можешь себѣ вообразить, что я должна была все очень хитро придумать, чтобы въ продолженіе трехъ или четырехъ дней меня не хватились.
Мейнертъ обнялъ ее и горячо поцѣловалъ.
-- Я дорого бы далъ за то,-- прошепталъ онъ,-- чтобы счастливо добраться до корабля. Я не перестану бояться до послѣдней минуты, чтобы чего-нибудь не случилось.
-- Э, глупости! Что можетъ случиться? Ты долженъ сохранять самый спокойный видъ, увѣренно и радостно смотрѣть на Божій свѣтъ... Вотъ -- какъ я. Съ тѣхъ поръ, какъ ты обрилъ бороду и счесалъ волосы на лобъ, ты совершенно измѣнился. Я убѣждена, что даже никто изъ твоихъ друзей не узнаетъ тебя, да и кто изъ нихъ можетъ быть на вокзалѣ в" четыре часа мочи?