Докторъ Лербахъ устремилъ свой пронизывающій взглядъ на молодого человѣка, слова котораго сопровождались одобрительными кивками присутствующихъ. Онъ попросилъ ледянымъ тономъ, чтобъ ему подробнѣе сообщили, что показалъ совѣтникъ.
-- Очень ясно, -- отвѣтилъ Тиллихау, играя золотою цѣпочкой.-- Мой тесть подошелъ къ желѣзному шкафу, держа свѣчу въ лѣвой рукѣ. Вдругъ, въ ту минуту, какъ онъ вытаскивалъ изъ кармана связку ключей, онъ видитъ въ тѣни шкафа съежившуюся фигуру... Въ тотъ же моментъ онъ роняетъ свѣчу и ключи, хватаетъ его и получаетъ ударъ ножомъ въ грудь. Убійца былъ какъ разъ такого же роста, какъ Отто Вельнеръ. Вообще мой тесть считаетъ Вельнера способнымъ на такую низкую месть.
Лербахъ тяжело дышалъ. Онъ не заблуждался относительно важности этого показанія, тѣмъ не менѣе, онъ спросилъ спокойномъ тономъ:
-- И это все?
-- Я думала, что этого вполнѣ достаточно,-- со вздохомъ замѣтила совѣтница.
-- Какъ для кого. Г. фонъ-Дюренъ говоритъ, слѣдовательно, что онъ не разглядѣлъ лица той фигуры, такъ какъ она скрыта была въ тѣни шкафа. Сходство роста весьма слабое доказательство. Можетъ быть, совѣтнику заранѣе было извѣстно, на кого указываетъ общественное мнѣніе?
-- Конечно,-- отвѣтилъ Тиллихау.-- Еще третьяго дня мама сказала ему, что убійца его былъ схваченъ сейчасъ же послѣ совершенія преступленія и взятъ подъ арестъ. Мы должны были успокоить этимъ совѣтника; мы думали, что это благодѣтельно подѣйствуетъ на его расположеніе духа и ходъ выздоровленія.
Докторъ Лербахъ молчалъ, опустивъ глаза; затѣмъ, внезапно выпрямившись, онъ заговорилъ, обращаясь то въ Эриху, то въ г-жѣ фонъ-Дюренъ:
-- Съ совѣтникомъ, который также и мой дорогой тесть, милый своякъ, я не могу пока объясняться. Вамъ же и вамъ, уважаемая матушка, я еще разъ повторяю, что я живу надеждой, что, несмотря на всю затруднительность, мнѣ удастся доказать невинность Отто. Улики противъ него, но что же было бы съ несправедливо обвиненнымъ, еслибъ его естественный защитникъ бросилъ его изъ-за этихъ несчастныхъ совпаденій? Да, г. фонъ-Тиллихау, я его естественный защитникъ, такъ какъ изъ всѣхъ городскихъ юристовъ я одинъ зналъ его лично; я одинъ могу судить, что во всемъ этомъ глупомъ обвиненіи прямо противорѣчивъ индивидуальнымъ качествамъ Вельнера; я одинъ былъ расположенъ къ нему -- расположенъ и теперь -- и я одинъ приложу всѣ силы своихъ способностей въ его оправданію. Мои отношенія въ дому совѣтника представляютъ мнѣ удобное основаніе: я, по крайней мѣрѣ, убѣжденъ, что никто не сомнѣвается въ моей личной увѣренности. Этимъ уже многое выигрывается. Но даже еслибъ я теперь колебался, еслибъ я говорилъ себѣ: новыя свидѣтельства дѣлаютъ несомнѣнною вину обвиняемаго, то даже и тогда я не имѣлъ бы права отказаться отъ защиты, разъ я взялъ на себя эту обязанность, такъ какъ я могу, вѣдь, ошибаться. Какъ защитникъ, я обязанъ даже въ томъ случаѣ, если сомнѣваюсь, сгруппировать все, что служитъ въ оправданію обвиняемаго. Не оправдывать хочу я его преступленіе, если оно очевидно, но всѣми силами помѣшать тому, чтобы ему приписали болѣе тяжелую вину, чѣмъ это есть въ дѣйствительности. Во всякомъ случаѣ мое поведеніе будетъ правильно. Пока вы не согласитесь съ этою истиной, я считаю неудобнымъ для себя бывать въ этомъ домѣ. Я ухожу безъ всякаго раздраженія, руководствуясь единственнымъ желаніемъ избавить васъ и вашего чувствительнаго зятя отъ лишнихъ волненій. До свиданія!
-- Боже мой!-- прошептала г-жа фонъ-Дюренъ, дѣлая движеніе, какъ бы желая его удержать; Тиллихау тоже проговорилъ какую-то вѣжливую фразу, Лербахъ же спокойно и увѣренно направился въ двери.