-- О, нѣтъ, -- отвѣчала Фанни, -- докторъ Вольфъ теперь уѣхалъ въ Швейцарію. Это г. фонъ-Тиллихау-Засницъ, дальній родственникъ г. совѣтника. Какъ они родственники, этого санъ г. совѣтникъ не знаетъ; но мать г. совѣтника была урожденная фонъ-Тиллихау. Засницъ такъ только прибавляется; оно что-то значитъ, но собственно совсѣмъ лишнее.
-- Г. фонъ-Тиллихау живетъ здѣсь въ домѣ?
-- А вы не знали этого? Полъ-лѣта онъ прогостилъ здѣсь. Вообще у насъ всегда гости. Недѣлю тому назадъ, напримѣръ, пріѣхалъ г. профессоръ, редакторъ. Ученѣйшій человѣкъ, а ужъ пьетъ, я вамъ скажу... Г. фонъ-Тиллихау-Засницъ тоже изъ такихъ, что не посрамится, когда придется выпить во всю, но далеко уступитъ г. Соломону.
-- Что же дѣлаетъ г. фонъ-Тиллихау?-- продолжалъ Отто черезъ минуту.-- Студентъ онъ или что такое?
-- Такъ сказать, онъ собственно ничто. Прежде былъ офицеромъ; потомъ у него, должно быть, произошло что-нибудь съ начальствомъ. Однимъ словомъ, въ одинъ прекрасный день онъ подалъ въ отставку и теперь такъ болтается. Онъ наслаждается жизнью,
ѣстъ, пьетъ и куритъ сигары по пятнадцати пфенниговъ штука. Благородный господинъ, надо сознаться, никогда не разсчитываетъ, сколько дать на чай, тогда какъ г. профессоръ... Да у того, впрочемъ, и не такъ много.
На этомъ разговоръ кончился. Фанни поставила на каминъ пустыя тарелки и побѣжала къ старому Хольтману, звавшему ее уже въ третій разъ.
Черезъ недѣлю докторъ разрѣшилъ больному въ первый разъ выдти изъ комнаты. Когда Отто надѣвалъ свою соломенную шляпу на все еще забинтованный лобъ, ожидавшій Лербахъ взялъ его подъ руку и они вмѣстѣ вышли.
-- Вотъ ужь мы какъ! А, между тѣмъ, я все это время немного думалъ о васъ. Вы сказали мнѣ тогда, что получили порядочное образованіе, но что у васъ нѣтъ диплома, et cetera, et cetera. Свѣтъ, въ которомъ мы живемъ, крѣпко держится этихъ формальностей, да и не можетъ быть иначе, хотя въ частныхъ случаяхъ это и несправедливо, и гибельно. Въ университетъ вы не можете поступить, потому что годичный курсъ, такъ блистательно пройденный вами съ помощью феноменальнаго школьнаго учителя, не считается pro maturitate. Такъ что остается единственная должность, не требующая спеціальныхъ познаній, -- однимъ словомъ, я говорилъ съ моимъ тестемъ. Я выставилъ ему на видъ, во-первыхъ, что вы образованный человѣкъ; во-вторыхъ, что вашъ кошелекъ пустъ; въ-третьихъ, что мы въ долгу передъ вами. Молчите и смотрите, не поскользнитесь на мраморныхъ ступеняхъ. Я доказалъ ему, какъ дважды два четыре, что вашъ лобъ принялъ то, что собственно назначалось моей Люциндѣ. Молчите! Впрочемъ, васъ это и не касается, а совѣтнику я высказалъ все это, конечно, не такъ коротко, какъ повторяю вамъ. Онъ обѣщалъ мнѣ пристроить васъ въ одно изъ своихъ многочисленныхъ учрежденій. Между прочимъ, это пустяки, потому что гдѣ занимаются пятнадцать тысячъ человѣкъ, тамъ всегда есть свободныя и сверхштатныя мѣста. Сегодня или завтра васъ попроситъ къ себѣ совѣтникъ и сообщитъ вамъ подробности. Во всякомъ случаѣ, предупреждаю васъ, не разсчитывайте на особенно блестящее положеніе. Г. фонъ-Дюренъ остороженъ, строгъ и мелоченъ. Впрочемъ... Молчите, добрѣйшій г. Вельнеръ! Вотъ идетъ жена доктора. Я представлю васъ. Г-жа докторша Форенштедтъ была случайно на большой верандѣ у г-жи фонъ-Дюренъ, когда побитый самаритянинъ вошелъ въ паркъ; она смотрѣла, какъ дамскій защитникъ, раненый, всходилъ по лѣстницѣ, и была сильно взволнована, когда узнала все происшедшее. Вообще, со дня вашего самопожертвованія вы, особенно у дамъ, герой сезона. Позвольте мнѣ, уважаемая г-жа Форенштедтъ, представить вамъ Персея, избавившаго Андромеду отъ дракона. Г. Отто Вельнеръ... Г-жа докторша Форенштедтъ... Анна Форенштедтъ... Я особенно точенъ въ именахъ, и вы должны проститъ это старому юристу.
Молодая женщина покраснѣла до корня волосъ. Этотъ румянецъ особенно бросался въ глаза потому, что все въ ней указывало даму высшаго круга. Ея туалетъ былъ простъ и изященъ, движенія увѣренны, умныя слова, обращенныя къ Отто, вполнѣ подходили къ обстоятельствамъ. Отто съ особеннымъ участіемъ смотрѣлъ на ея нѣжное, хотя и не очень красивое лицо, выражающее тяжелыя душевныя страданія и напоминающее, послѣ того какъ внезапный румянецъ исчезъ, цвѣтокъ бѣлой камеліи. На ея сомкнутыхъ устахъ лежало выраженіе безмолвной покорности горькой судьбѣ и безнадежнаго смиренія. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, -- докторшѣ шелъ двадцать седьмой годъ, -- и этотъ ротикъ смѣялся и шутилъ, но теперь веселье замѣнилось страдальческою улыбкой. Было достовѣрно извѣстно, что докторша Форенштедтъ самая несчастная жена въ городѣ. А вышла она замужъ за доктора,-- тогда еще ассистента теперь умершаго корифея медицины, -- по страстной любви, увлекшись его чудными томными глазами; докторъ Форенштедтъ былъ также счастливъ обожаніемъ своей нѣжной Анны. Но непостоянному, тщеславному человѣку, избалованному женщинами, скоро надоѣли клятвы вѣчной любви; тогда начался рядъ измѣнъ, униженій, кончившихся бы, безъ сомнѣнія, разводомъ, если бы Анна, несмотря на оскорбленія, не любила такъ же безумно, какъ прежде, этого человѣка, котораго она, вмѣстѣ съ тѣмъ, и ненавидѣла, и презирала, и съ которымъ не могла разстаться. Дѣтей у нея не было. Въ концѣ-концовъ, любовь ея умерла и она привыкла къ свресу положенію.