Черезъ три дня больной ребенокъ скончался. Онъ былъ признанъ Отто Арлесбергомъ и все было давно кончено, когда вернулась изъ путешествія Элеонора. Тимсенъ же, съ женой и настоящимъ Отто фонъ-Арлесбергомъ, слывшимъ теперь за ихъ собственнаго выздоровѣвшаго ребенка, уѣхали въ началѣ слѣдующаго мѣсяца, послѣ того какъ сіяющій наслѣдникъ добровольно заплатилъ имъ, сверхъ условія, еще небольшую сумму. Тимсенъ же былъ странная натура. Видъ ребенка, постоянно напоминавшій ему о преступленіи, и упреки жены, говорившей, что они согрѣшили противъ собственнаго ребенка, похоронивши его за чужаго, побудили его въ слѣдующемъ же году возвратиться въ Германію, чтобъ избавиться какимъ-нибудь образомъ отъ этого ребенка. Такимъ образомъ, онъ доѣхалъ до одного города сѣверозападной Германіи, гдѣ жилъ его бывшій школьный товарищъ, переплетчикъ Готфридъ-Георгъ-Францъ Вельнеръ. Жена этого страннаго человѣка незадолго передъ тѣмъ лишилась двухлѣтняго пріемнаго сына, горячо любимаго ею. Тимсену удалось оставить полуторагодоваго мальчика, выдаваемаго ими за своего собственнаго, у Готфрида-Георга-Франца Вельнера и передать переплетчику свои мнимыя права.
Отто Вельнеръ или Отто фонъ-Арлесбергъ росъ, ничего не зная о своемъ происхожденіи; а такъ какъ его пріемные родители черезъ нѣсколько лѣтъ оставили городъ, переселившись въ отдаленное мѣстечко Хальдорфъ, то его дѣйствительныя отношенія къ пріемному отцу остались тайной. Баронъ фонъ-Сунтгельмъ радовался, между тѣмъ, удачному окончанію, наградилъ Мольбека богатствомъ и жилъ роскошною, веселою жизнью, приходящею теперь къ концу.
Все это въ одну минуту пронеслось въ умѣ барона Анастасія. Каждая черта той странной ночной картины -- качка и мигающій свѣтъ лампы, блѣдное дѣтское личико и гладко выбритыя розовыя щеки слуги, каждая строчка въ предательскихъ письмахъ, писанныхъ позднѣе Тимсеномъ въ Готфриду Вельнеру, и различные переходы увѣренности и страха въ продолженіе двадцати четырехъ лѣтъ,-- все, все это припомнилось ему, какъ будто это только вчера произошло.
Не лучше ли было тогда вернуться назадъ, когда онъ стоялъ здѣсь съ Мольбекомъ передъ дверями хижины?
Самоувѣренно поднявъ голову, онъ постучалъ.
Хозяйка хижины, двадцати восьми или девяти-лѣтняя полная, высокая женщина, несмотря на глубокую печаль, лежащую на ея лицѣ, все еще красивая, отворила дверь и съ громкимъ крикомъ отступила назадъ.
-- Ты узнаешь меня еще?-- спросилъ баронъ.
-- Милосердый Боже!-- воскликнула женщина.-- Возможно ли это? Что надо вамъ здѣсь... послѣ столькихъ, столькихъ лѣтъ?
-- Не будь ребенкомъ, Луиза!-- сказалъ Анастасій тономъ человѣка, все, даже самое тяжелое легко принимающаго въ сердцу.-- Дѣла нельзя, вѣдь, измѣнить, такъ не будь сентиментальна! Я въ дурномъ расположеніи духа. У меня было несчастіе... Люди въ этомъ пошломъ, неугомонномъ городѣ поклялись дѣлать мнѣ и въ будущемъ всякія непріятности... Вотъ я и вспомнилъ, что здѣсь живетъ преданный, добрый человѣкъ, бывшій всегда хорошаго мнѣнія обо мнѣ, и вотъ я пришелъ, чтобы поболтать нѣсколько минутъ.
-- О, господинъ баронъ!-- вскричала женщина, осыпая его руки страстными поцѣлуями и заливаясь слезами.