Глава XI.
Еще до наступленія Новаго года Преле принесъ домой страшное извѣстіе о судьбѣ Эммы. Всѣ, и безъ того взволнованные непонятнымъ отсутствіемъ Эммы, были внѣ себя. Г-жа Лерснеръ не произнесла ни слова, но черезъ нѣсколько минутъ съ ней сдѣлался нервный припадокъ. Адель Якоби была въ отчаяніи. Въ первый разъ въ душѣ ея явилось истинное, серьезное чувство и измѣнило каждую черту ея лица. Съ помощью словолитчика она ухаживала за теткой. Преле, какъ ни былъ огорченъ, испытывалъ странное удивленіе, что онъ помогаетъ и хлопочетъ вмѣстѣ съ этою дѣвушкой, не слыша отъ нея сравненій съ носорогомъ и другими четвероногими животными.
И Гейнціусъ, вернувшійся отъ Пельцера въ жалкомъ видѣ, съ компрессомъ на сильно распухшемъ глазѣ, плакалъ вмѣстѣ съ Преле горючими слезами, проливая ихъ теперь обильнѣе, чѣмъ даже о своемъ дорогомъ Отто. "Aequam memento!" -- повторялъ онъ, изрѣдка вздыхая, но классическая житейская мудрость не оказывала никакого дѣйствія. На самомъ дѣлѣ Карлъ-Теодоръ Гейнціусъ оплакивалъ сразу два несчастія: не только опасность, грозившую Эммѣ, но также, и почти еще сильнѣе, удостовѣреніе факта, что ему не остается никакой надежды. Онъ чувствовалъ, что любовь; Эммы къ Отто, даже если она будетъ отвергнута имъ, или если, -- какъ это, въ величайшему отчаянію честнаго учителя, казалось ему весьма вѣроятнымъ,-- если введенное въ обманъ правосудіе вычеркнетъ имя Отто изъ книги бюргерскаго общества, то и тогда любовь ея будетъ пить, какъ неугасимая лампада во Святая Святыхъ. И поэтому Гейнціусъ плакалъ, какъ Ніобея, закрывающая величественную голову отъ гнѣва безсмертнаго...
И Марта плакала, но немного разсѣянно, не вполнѣ отдаваясь тому, что волновало другихъ. Одинъ только Родерихъ Лундъ оставался, повидимому, равнодушнымъ къ этому грустному событію. Если остальные едва понимали, что случилось, то для Родериха Лунда это было совершеннѣйшею загадкой. Эмма Лерснеръ -- кроткое, невинное созданіе -- арестована за сопротивленіе начальству, за нарушеніе спокойствія и возмущеніе: это казалось ему настолько невозможнымъ, что онъ счелъ это за злое дѣло безсовѣстныхъ интригановъ. Слѣдующій день объяснитъ все...
Но и безъ этого хладнокровнаго разсужденія онъ не могъ бы раздѣлять отчаяніе окружающихъ.
Канунъ Новаго года для автора Гракха былъ такъ полонъ восторга, что онъ вполнѣ отдался самому безпощадному эгоизму, существующему только на землѣ,-- эгоизму счастливой любви.
Нѣсколько часовъ тому назадъ Марта Боссъ сдѣлалась его невѣстой. Упоенный блаженствомъ, онъ лежалъ у ея ногъ, -- истинный поэтъ не только въ томъ, что онъ создавалъ, но и въ томъ, что онъ переживалъ. Остатокъ дня прошелъ для него въ блестящихъ галлюцинаціяхъ и Марта, по характеру не такая восторженная, какъ ея женихъ, была увлечена его творческою силой.
До четырехъ часовъ утра общество не расходилось, въ двадцатый разъ обсуждая случившееся, высказывая надежды и опасенія, утѣшая и ободряя другъ друга.
Несмотря на все это, огорченные и плачущіе, заснули раньше Родериха, вслѣдствіе своего поэтическаго оптимизма принявшаго это дѣло такъ легко къ сердцу. Онъ былъ счастливъ среди общаго несчастія, и счастіе не давало ему покоя. Онъ сѣлъ къ письменному столу, взялъ перо и постарался выразить словами то, что его волновало. Но онъ рвалъ написанные стихи, такъ какъ они казались ему недостойными того небеснаго созданія, которое онъ можетъ, наконецъ, назвать своимъ. Въ шесть часовъ онъ въ изнеможеніи бросился на кровать, а въ девять уже былъ опять одѣтъ.
Онъ поспѣшилъ въ гостиную. Тамъ все еще было такъ, какъ осталось съ вечера.