-- Ты не имѣешь права такъ говорить!-- воскликнула Марта съ чувствомъ оскорбленной гордости.-- Мнѣ не въ чемъ упрекать себя, кромѣ неопытности... Я была такъ глупа...
-- И это ты называешь глупостью!-- прервалъ ее Родерихъ.-- О да! это отличное слово!... "Друзьями" называютъ негодяевъ, соблазняющихъ васъ... "литературными вечерами" называются безстыдныя оргіи... Ну... есть еще и другіе эуфемизмы, напримѣръ, для...
Онъ употребилъ выраженіе грубой площадной брани.
Крикъ ужаса вырвался изъ груди Марты.
-- Родерихъ! Ты, ты!...
Это было все, что она произнесла.
-- Притворщица!-- проговорилъ онъ, со злостью сжимая кулаки.-- Дѣлаешь видъ, будто это слово оскорбило тебя, между тѣмъ какъ отлично знакома съ дѣломъ? Солги, если можешь, что ты отлично знала, что тебя ожидало; что ты съ нетерпѣніемъ стремилась къ позору и стыду! Что? Извѣстна тебѣ Шекспировская зала?
Несчастная дѣвушка залилась горькими слезами. Она медленно приблизилась къ нему, опустилась передъ нимъ на колѣна, не произнося ни слова, но все еще рыдая и въ отчаяніи ломая руки.
Родерихъ насмѣшливо смотрѣлъ на склоненную фигуру, молча умоляющую о пощадѣ. Она была слишкомъ больно оскорблена, чтобы произнести хоть одно слово оправданія. Да если бы даже она, и попробовала оправдываться, развѣ Родерихъ повѣрилъ бы ей? Честное слово лейтенанта фонъ-Клерво перевѣсило бы всѣ увѣренія и клятвы. Дѣвическій стыдъ, безутѣшное горе онъ принялъ за сознаніе вины.
Въ борьбѣ между любовью и ненавистью онъ простоялъ нѣсколько минутъ безъ движенія. Потомъ, сложивъ на груди руки, онъ проговорилъ глухимъ голосомъ: