Съ тѣхъ поръ, какъ Люцинда повѣрила ему свою тайну, онъ страшно страдалъ. Мысль, что ея образъ, стоявшій въ его душѣ такимъ высокимъ и чистымъ, запятнанъ, терзало его душу. Онъ не измѣнилъ своему намѣренію -- только тогда отомстить, когда Люцинда выздоровѣетъ, а Отто будетъ на свободѣ. Теперь Отто освобожденъ, былъ у него, оскорбленнаго, какъ живой вызовъ, и, все-таки, Лербахъ не чувствовалъ въ себѣ ненависти, требуемой гордостью и честью.
Какъ только Лербахъ узналъ, что Отто освобождается отъ преслѣдованія, онъ сталъ придумывать, съ чего бы ему начать, чтобы съ достоинствомъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, съ энергіей сыграть роль мстителя.
Роль эта, на самомъ дѣлѣ, представляла затрудненія.
Ее слѣдовало разыграть такъ, чтобы не подозрѣвали о побуждающихъ ее причинахъ; необходимы, значитъ, были хитрость, ложь, противныя открытой и честной душѣ этого человѣка.
Самымъ удобнымъ казалось ему то, что онъ сразу придумалъ: при первомъ удобномъ случаѣ затѣять споръ, незамѣтно раздражить противника и, такимъ образомъ, подъ предлогомъ ничтожнаго оскорбленія, отомстить за тяжелое, непростительное.
Онъ представлялъ себѣ, какъ хладнокровно подставитъ онъ подъ дуло своего пистолета юношу, недавно столь симпатичнаго ему, какъ онъ скажетъ умирающему: "Не сомнѣвайся въ истинномъ основаніи этой справедливой кары! Проклятіе неблагодарному!" Онъ подумалъ также, что смерть оскорбителя унесетъ съ собой въ могилу эту тайну, что тогда не нужны будутъ ухищренія для избѣжанія этого страшнаго свидѣтельскаго показанія.
Какъ быстро возникали эти образы, такъ же быстро и развевались. Именно личная выгода, могущая послѣдовать для него отъ удачнаго исхода его мести, внушала ему отвращеніе. Кромѣ того, какъ тяжело ни оскорбилъ его Отто Вельнеръ, въ немъ не изгладились еще прежнія отеческія чувства. Несмотря на гордость, Лербахъ былъ безпристрастенъ и справедливъ. Онъ понималъ всемогущую силу страсти и преклонялся передъ нею.
Теперь онъ передумывалъ все это въ тысячный разъ. Опустивъ глаза, онъ ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, съ пылающимъ лицомъ, радуясь собственной мягкости и самообладанію.
Однимъ словомъ, куда бы онъ ни взглянулъ, онъ нигдѣ не видѣлъ возможности поступить такъ, какъ подсказывала ему злоба. Наконецъ, онъ рѣшился на время отложить дѣло и подождать.
Этому рѣшенію способствовала Эмма Лерснеръ и явившееся у Лербаха желаніе снова дѣйствовать въ ея интересахъ. За эти послѣднія недѣли онъ полюбилъ Эмму, онъ благоговѣлъ передъ неизмѣримостью самопожертвованія, скрытаго въ ея груди, и считалъ событіе наканунѣ Новаго года заблужденіемъ благороднаго чувства, которое ошиблось только въ выборѣ средствъ. Онъ и раньше просьбы Отто предполагалъ защищать Эмму и по возможности смягчить послѣдствія ея поступка. Защищать эту дѣвушку! и преслѣдовать ненавистью любимаго ею человѣка,-- это значило бы уничтожить собственное дѣло.