По мѣрѣ того, какъ докторъ Лербахъ поддавался голосу великодушія, на сердцѣ его дѣлалось легче и спокойнѣе.
Онъ прислонился къ окну, смотря на чистый, ясный воздухъ, и глубоко задумался.
Въ это время отворилась дверь изъ сосѣдней комнаты. Люцинда, блѣдная, съ сжатыми губами, показалась на порогѣ. Роковая минута, когда она открыла свой проступокъ мужу, къ удивленію Лербаха, прошла безъ послѣдствій для здоровья Люцинды. Напротивъ, летаргическое спокойствіе, овладѣвшее съ тѣхъ поръ ея мыслями и чувствами, способствовало выздоровленію. Зная своего мужа, она могла быть увѣрена, что отнынѣ счастіе съ нимъ немыслимо. Его обращеніе въ теченіе послѣднихъ дней, непрерывныя, но холодныя заботы не оставляли ей никакого сомнѣнія, что онъ старается вырвать изъ сердца ея образъ. Ее мучилъ не вопросъ, останется ли она его женой въ глазахъ свѣта, но сохранитъ ли онъ къ ней прежнія отношенія. Потерять его любовь, его довѣріе, даже если онъ никогда не произнесетъ ни одного упрека, это дѣлало ее несчастной, этого она не хотѣла и не могла перенести. Долго думала она, но не приходила ни въ какому рѣшенію, пока, наконецъ, ей не пришло въ голову, что именно это-то и должна быть ея наказаніемъ. Она могла надѣяться, что ея страданія съ теченіемъ времени смягчатъ его душу и что она возвратитъ часть того, что теряетъ.
Теперь же, когда она стояла на порогѣ, по. ея лицу можно было прочесть, что и это рѣшеніе кажется ей невозможнымъ.
-- Освальдъ,-- сказала она,-- я пришла проститься. Сегодня же я уѣду отсюда... уѣду... Богъ знаетъ куда. Ты же разсказывай всемъ и каждому, что ты выгналъ меня изъ дому. Я знаю теперь положеніе дѣла, я знаю, что неизбѣжно. Не удивляйся, Освальдъ! Я слышала, отъ тебя самого слышала, что онъ долженъ свидѣтельствовать и открыть тайну. Тебѣ не остается выбора, а я не хочу въ страхѣ и отчаяніи ждать, пока въ судѣ... Это убило бы меня, Освальдъ! Я знаю, что никто ему не повѣритъ, если онъ скажетъ правду, что всѣ подозрѣваютъ всегда самое дурное. Твоя честь не пострадаетъ, если ты ранѣе выгонишь звену, которую будутъ поносить. Я хотѣла остаться, чтобы пощадить тебя въ глазахъ свѣта. Теперь все кончено, все...
Лербахъ слушалъ, задыхаясь.
Она сдѣлала шагъ впередъ.
-- Прежде чѣмъ уйду, Освальдъ,-- грустно продолжала она,-- позволь мнѣ сказать тебѣ еще разъ, какъ мнѣ тяжело и какъ горько, горько я раскаиваюсь! Дай мнѣ руку, Освальдъ, скажи, что ты прощаешь; пусть твоя доброта и состраданіе восторжествуютъ надъ твоею гордостью! Если бы ты зналъ, что я испытываю! Нѣтъ, такъ ты не можешь меня отпустить! Ты долженъ дать мнѣ единственное утѣшеніе, что ты будешь вспоминать обо мнѣ безъ ненависти и раздраженія.
Лербахъ не двигался. Только что онъ говорилъ самому себѣ, что и онъ виноватъ въ этомъ грустномъ событіи, что онъ скорѣе слѣдовалъ голосу страсти, чѣмъ разсудка, когда просилъ руки такой молодой дѣвушки; онъ созналъ, что безуміе было вѣрить въ ея любовь. А теперь...
Такъ сильно страдала Люцинда за его честь, что сама предлагала себя въ жертву! Это могла сдѣлать только женщина, одѣленная истиннымъ непритворнымъ самопожертвованіемъ.