-- Я виноватъ! Я виноватъ!-- сказалъ профессоръ Соломонъ.-- Но, какъ я уже тысячу разъ говорилъ, я слѣдовалъ тому принципу, что, какъ выражается Гете, зло хочетъ, а добро дѣлаетъ -- mutatis mutandis, такъ какъ я ровно ничего не хотѣлъ.
Все общество съ любопытствомъ и участіемъ сгруппировалось вокругъ Отто, начавшаго чтеніе.
"Мой дорогой Отто!
"Какъ ты убѣдишься по письмамъ, приложеннымъ здѣсь, ты не сынъ тѣхъ, кого ты считалъ своими родителями. Отецъ твой былъ Феликсъ фонъ-Арленсбергъ, родственникъ барона Анастасія фонъ-Сунтгельмъ, лишившаго тебя отцовскаго наслѣдства и имени. Какимъ образомъ онъ это совершилъ, объ этомъ я не буду здѣсь распространяться. Приложенныя письма дадутъ тебѣ объясненіе всѣхъ мельчайшихъ подробностей. Я же хочу объяснить тебѣ,-- если взглядъ твой когда-нибудь упадетъ на это письмо, -- что побудило меня скрывать отъ тебя, дорогой мой Отто, истину, только недавно узнанную мною, и взять съ тебя клятву сломать печати только тогда, если ты увидишь, что не въ силахъ выдержать житейской борьбы.
"Мною руководили два соображенія: одно касается тебя, другое меня. Ты повѣришь, конечно, что первое пересиливало. Въ теченie послѣднихъ лѣтъ я наблюдалъ за тобой и пришелъ къ убѣжденію, что твой характеръ, несмотря на всѣ достоинства, которыя я признаю за нимъ, нуждается въ твердости, чтобъ имѣть право на истинное счастіе. Ты отличаешься неутомимостью, страстью, стремящеюся въ наслажденіямъ, хотя эти наслажденія могутъ быть и высоки, и благородны. При подобныхъ качествахъ человѣкъ слабъ и не выдерживаетъ борьбы съ страданіями. Я вижу, что въ твоей душѣ дремлютъ многообѣщающія дарованія, но не достаетъ той желѣзной силы, чувствующей и признающей, что работа -- удѣлъ каждаго смертнаго. То, чему ты научился, то почти что дано тебѣ небомъ: лучшее же на землѣ должно быть завоевано. И я предугадывалъ печальное будущее, если такимъ незрѣлымъ ты вступишь въ свѣтъ сонливой бездѣятельности и сводящаго съ ума блеска.
"Далѣе, ты знаешь, какъ мало цѣны придаю я выгодамъ огромнаго состоянія. И такъ, я сказалъ себѣ: если тебѣ удастся собственными силами добиться приличнаго существованія, то потеря тѣхъ милліоновъ не имѣетъ значенія.
"Только одно стояло призракомъ передъ моею душой: именно страхъ, что, если я уничтожу эти бумаги, ты, несмотря на всѣ усилія, впадешь въ бѣдность. Такимъ образомъ, я рѣшилъ то, что я сдѣлалъ. Я передалъ тебѣ все, что можетъ подтвердить твои права, и взялъ съ тебя клятву, ограничивши ее только однимъ исключеніемъ.
"Пусть -- это мое искреннее желаніе -- содержаніе этого пакета никогда не будетъ тебѣ извѣстно! Тогда ты будешь всѣмъ обязанъ самому себѣ и не будешь нуждаться въ томъ, о чемъ ты никогда не зналъ.
"Основаніе же, касающееся меня, слѣдующее: я тебя горячо любилъ. Сознаніе, что я буду существовать въ твоей памяти, пока ты будешь жить, облегчаетъ мнѣ смерть, приближеніе которой я чувствую. Мысль же, что ты узнаешь, что въ узахъ, соединяющихъ насъ, не достаётъ самаго главнаго, если не въ дѣйствительности, то, все-таки, по мнѣнію людей и, можетъ быть, по-твоему,-- эта мысль не даетъ мнѣ покоя. Я хочу жить въ твоей памяти, какъ твой отецъ, не только какъ другъ, воспитавшій и усыновившій тебя. Это мое единственное желаніе передъ смертью. Если же ты, вопреки всѣмъ ожиданіямъ, все-таки, прочтешь то, что я пишу, то подави въ себѣ чувство разочарованія. Скажи себѣ, что кровныя узы только внѣшнія и случайныя, тогда какъ узы общей жизни и нѣжной любви существенныя и настоящія. Воспоминай и тогда обо мнѣ, какъ объ отцѣ, искренно и горячо любившемъ тебя до послѣдней минуты".
Отто читалъ съ возростающимъ волненіемъ; большинство окружающихъ было глубоко тронуто.