Эмма поднялась и стала подавать на столъ чашки и тарелки. Отто съ возрастающею симпатіей слѣдилъ за гибкими, эластичными движеніями молодой дѣвушки, восхищаясь ея естественностью и граціей; простое черное шерстяное платье охватывало ея стройную, полную фигуру. А какъ она смѣялась, когда Адель затѣвала одинъ изъ тѣхъ споровъ съ г. Преле, изъ котораго онъ всегда выходилъ побитымъ! Она смѣялась не во все горло, какъ веселая, своевольная Адель съ сверкающими глазами, во искреннѣе и заразительнѣе. "Такъ смѣялась бы Люцинда",-- подумалъ онъ. Правда, прекрасная дама въ бѣломъ, фея оберхорхгеймскаго парка, была серьезна и молчалива. Почему его такъ восхищали эта молчаливость и невозмутимость? Фрейленъ Эмма, вѣдь, также хороша. Но у нея нѣтъ того царственнаго величія и сознанія знатности, и Отто теперь больше чѣмъ прежде предавался мечтамъ о богатствѣ, блескѣ и знатности.
Когда г-жа Лерснеръ разлила чай, Преле, оставивъ безъ отвѣта какую-то насмѣшку Адели, всталъ и, сильно краснѣя, проговорилъ:
-- Поговоримте лучше теперь о чемъ-нибудь болѣе пріятномъ. Вы слишкомъ зло насмѣхаетесь, фрейленъ Якоби! Но въ доказательство моего добродушія... подождите!...
Онъ вышелъ и сейчасъ же вернулся съ большимъ чугунчикомъ въ рукахъ.
-- Вотъ,-- сказалъ онъ.-- Фрейленъ Якоби говорила вчера, что для нея нѣтъ ничего лучше печеныхъ каштановъ...
Раздался громкій хохофъ Адели и всѣ остальные также отъ души засмѣялись.
На самомъ дѣлѣ этотъ неуклюжій, красный отъ смущенія богатырь съ чугуномъ въ рукахъ былъ въ высшей степени комиченъ.
-- Да чего вы?...-- бормоталъ Преле.
-- Ничего, ничего! Постойте еще такъ у двери! Такъ!
-- Выше чугунъ... Еще выше! Такъ! Въ этой позѣ вы непремѣнно должны сняться!