Я и сочинил его, и той же причины ради не на главы, как бы надлежало, но на беседы разделил его. Повествование собрал я из разных достоверных творцев, о науке нашей писавших, а объяснение или преподаяние самой науки, внося объявленные на книгу заблуждения и истины. Мои записки и примечания брал я из праведных кладязей, сохраняющих таинства наши, т. е. из книг мистических, светскими и духовными учителями и предками нашими сочиненных и нам в иносказаниях оставленных, особливо из божественных Ветхого и Нового Завета писаний. Снабдив себя таковым образом всеми пособиями, к предложениям моим служащими, готов уже был с помощиею Божиею приступить к работам, как по несчастным для нас обстоятельствам вдруг таковые блаженные и душеполезные собрания в отечестве нашем вовсе пресечься принуждены стали. Воздвиглась мрачная негодования дворского туча, и на всю братию, особливо на собор московский гром запрещения тайных собраний испустила. Система на корысти сооруженная! Ты сему злополучию нашему виною! Безразсудное основателей твоих покушение возродит из пепла иезуитского нового, вреднейшего еще феникса и себя чужим обогатит стяжанием ввергнуло нашу братию в некий небывалый еще род суеверного пустосвятства и сим подвигло духовную и светскую власть не на одних токмо тобою обольщенных, но и против всего свободных каменьщиков общества обратить строгое к истреблению собраний внимание! (1) Когда таким образом впали мы в невинное подозрение и собрании наши предосудительны нам всем, особливо мне стали, тогда хотя и оставил я до способного времени всякое с ложами сношение и самое намерение мое, но не оставил однакож втуне могущую произойти из трудов моих пользу. Сего ради, да под спудом забвения не погребется светильник, вознамерился я избрать несколько по сердцу моему братов и скромности их препоручить долговременных размышлений и учения моего плоды: да некогда будут они в отечестве нашем ключем к отверстию таинственных сокровищ наших.
Сим избранным мною, любезным братиям моим, посвящаю я сочинение cиe, не яко ищущий похвалы и славы писатель, но яко совершенный по истине ревнитель в приобретении себе их дружества и моего имя (sic) в засвидетельствование. Притом в мзду доверенности моея прошу и заклинаю их страшным именем и судом Бога живаго, да содержат они предание мое в совершенном таинстве, во знамение чего да будет им знаком познания друг друга перст гарусов, на уста возлагаемый. По преселении же моем за порог смерти от них да присутствующими при том часе отдадутся писании мои на сохранение единому из братов, которого имя в заглавии сей первой части написано есть (2) с тем, чтобы списков никогда не было, и он бы при кончине своей вручил опять единому.
Повесть о себе самом.
Следуя предначертанию моему, люб. брат., предлагаю вниманию вашему краткую о себе самом повесть: да познаете из оныя, кто суть учители мои и чем могу я доказать то, что в будущих беседах моих истину вещати стану и что неложное и невымышленное учение проповедывать предпринимаю, дабы вы несумненным вероятием исполненные, могли надежными стопами идти со мною ко храму премудрости и неотягченные cyeверия игом, отверстыми доказательством очами yзрели священные его основания, от начала веков положенные и существующая; ибо приведу я вас к источнику, из которого царственное учение наше, разными потоками по лицу земли разливаяся, достигло во всей чистоте до времен наших и до нас. А к сему за долг необходимо нужный почитаю объявить вам, откуда мне cие прииде.
Я с самых юных лет моих вступил в так называемое масонское или свободных каменщиков общество,-- любопытство и тщеславие да узнаю таинство, находящееся, как сказывали, между ими, тщеславие, да буду хотя на минуту в равенстве с такими людьми, кои в общежитии знамениты, и чинами и достоинствами и знаками от меня удалены суть, ибо нескромность братьев предварительно все сие мне благовестила. Вошед таким образом в братство, посещал я с удовольствием (ложи) (3): понеже работы в них почитал совершенною игрушкою для препровождения праздного времени вымышленною. При том и мнимое равенство, честолюбие и гордости человека ласкающее, боле и боле в собрание меня привлекало: да хотя на самое краткое время буду равным власти, иногда и судьбою нашею управляющей. Содействовала к тому и лестная надежда, не могу ли чрез братство достать в вельможах покровителей и друзей, могущих споспешествовать счастию моему. Но cиe мечтание скоро изчезло, открыв и тщету упования, и ту истину, что вышедший из собрания вельможа.... что я говорю вышедший?... в самом собрании есть токмо брат в воображении, а в существе вельможа. С таким предубеждением препроводил я многие годы в искании в (ложах) и света обетованного и равенства мнимаго: но ни того, ни другаго ниже какия пользы не нашел, колико ни старался.
Вам самим, люб. брат., известно, что для мыслящего человека, дли человека, некоторые понятия в науке имеющего, все в (ложах) наших деяние кажется игрою невеликого разума, или по-крайней мере мне казалось все игрою людей, желающих на счет вновь приемлемого забавляться, иногда непозволительно и неблагопристойно. Сего ради, по долгом старании, не приобрел я из тогдашних работ наших ни тени какого либо учения, ниже преподаяний нравственных, а видел токмо единые предметы неудобь постижимые, обряды странные, действия почти безрассудные; и слышал символы нерассудительные, катехезы, уму несоответствующие; повести, общему о мире повествованию прекословные; объяснения темные и здравому рассудку противные, которые или нехотевшими или незнающими мастерами без всякого вкуса и сладкоречия преподавались. В таком безплодном упражнении отрылась мне токмо та истина, что ни я, ни начальники (ложи) иного таинства не знают как разве со степенным видом в открытой ложе шутить, и при торжественной вечери за трапезою несогласным воплем непонятные реветь песни и на счет ближнего хорошим упиваться вином, да начатое Минерве служение окончится празднеством Бакху. Таковым предубеждением преисполненный, когда лета и чтение, дающие некоторый уму человеческому свет, стали и мне твердить, что удобь возможно с лучшим успехом и пользою употреблять свое время, отклонился я почти вовсе от собраний масонских. Но сердце, быв уже одним заблуждением заражено, пленилось другим, еще вреднейшим. Тако все молодые люди без руководства добрых и разумных учителей впадают почти в неизцеляемое заражение ума и сердца!
Я, предположив себе предметом просвещение разума, стал искать его в чтении творцев, в славе тогда находящихся, и прилепился к сочинениям лестным и заманчивым т. е. -- признаться вам чистосердечно!... прилепился к писателям безбожным, веру христианскую, сию истинную веру, не понимая ее таинств, в кощунство и божественное Ветхого и Нового Завета писание в смех, глумление и в сумасбродные басни обращающим. Сим душепагубным чтением спознался я со всеми афеистами и деистами. Стихотворцы и басносплетатели стали моими учителями и проповедниками. Буланже, Даржанс, Вольтер, Русо, Гелбвеций и все словаря Белева, как французские к аглицкие, так латинские, немецкие и итальянские лжезаконники, пленив сердце мое сладким красноречия ядом, пагубного ада горькую влияли в него отраву Cиe чтение так душу мою развратило, что и сам великий Невтон смешным мне казался, потому что принялся он толковать откровение и апокалипсис Иоанна Богослова, -- сочинение, по тогдашнему моему мнению и по нынешнему быть может многих людей нелепое и сумасшедшего творца якобы достойное. Cиe зловредное чтение, говорю, совратило меня с пути истинного, самим естеством человеку указуемого, христианским воспитанием нам открываемого и некоторым темным и едва проницательным образом в запутанном масонском лабиринте являемого. Тако заблуждается водимый собою слабый человеческий ум! Все благоприятно, все прелестно, все то полезно кажется ему, что телесным ласкает его чувствам. Ибо светильник, в душе его находящийся, затмен мраком плотского удручения, не допускающего возгореть ему; ибо дух его, отягченный игом бренные одежды, пребывает в темнице своей без действия и тщетно силится иногда ополчиться против обуревающих слабую его хижину стихий неприязненных, т. е. необузданных пороков; и часто сей несчастный узник, не могший прервать связующих его оков, страждет отлученный от пресветлого своего источника.
Но и при таких развращенных мыслях и рассуждениях, кажется, люб. бр., что благодать Божия не восхотела конечные нося погибели; не попустила она ни Вольтерову писанию, ни прочих, так называемых новых философов и ансиклопедистов сочинениям вовсе преобратить мою душу проповеданиями их. Дерзнул я забыть и веру, в которой родился, в страх Божий, и учение, которое мне при воспитании в училищах преподаваемо было. Сего ради искал я и часто находил беседы с людьми учеными и просвещенными. Случались между ими и такие мужи, которые к тогдашнему, крайнему моему удивлению самого Вольтера и его сообщников весьма малыми и премного заблуждающимися и почти ничего незнающими в любомудрии и мирознании учениками почитать осмеливались. А понеже как сии благорасуждающие и в науках знаменитые люди, так и презираемые ими Вольтер и ему сообразные, сколько и мне известно было, находились в обществе свободных каменьщиков, то и учинилось мне прекословие cиe неудобьрешимою загадкою. Для чего, рассуждал я, толь великого разномыслия и великого однакож учета люди вступили и пребывают в таком ордене, которого упражнения с ученостью их весьма не сходны? И отчего cиe происходит, что они толь сумасбродными деяниями занимаются, если посещают собрании? Cиe рассуждение завело меня в новое о масонстве размышление. Стал я думать, нет ли в нем чего-нибудь им, яко знающим, притягательного, a мне, яко невеже, сокровенного? Напоенный сею мыслию, предприял я паки посещать хотя не с большею пользою (ложи). При том стал искать знакомства с людьми, состаревшимися в масонстве и не пропускал почти ни единого из чужестранных братов, к нам приезжавших, с которым бы не разглагагольствовал о таком странном таинстве, коим столь великое число разного состояния людей занимается и к которому видим прибегающих вельмож и простолюдинов, ученых и невежд, богопочитающих и афеистов, умных и простых, степенных и ветренных, кротких и сварливых, добродетельных и порочных? Какое чудное смешение, но в собраниях масонских почти неприметное и общественно единому молотка удару покорное! (4).
В cиe самое колеблемых размышлений и исканий моих время, счастие познакомило меня с некоторым, не долго в России бывшим путешественником, мужем пожилым, в науках школьных знающим, в таинственном нашем учении далеко прошедшим.
Сей англичанин, сей целомудрый брат, дружба которого отторгла от глаз моих первую невежества завесу, сей объявил мне искренно, что он хотя не может, не будучи от старейших уполномочен открыть мне существо, к которому устремляются подвиги масонские, но то уверительно сказать он может, "что масонство есть наука; что оно редко кому открывается; что Англия никуда и ничего на письме касательно оного не дает; что таинство сие хранится в Лондоне, в особной ложе, древнею называемой; что весьма малое число братьев знающих сию ложу; что наконец весьма трудно узнать и войти в сию ложу, а тем труднее в таинство ее посвященну." (5) В утверждение сея истины представил он мне, что общество наше не могло бы ни столь долго существовать, ни толь великого числа знаменитых мужей в себе иметь, ниже народным противустоять мнениям, еслиб не было ничего особливо полезного, блаженного и притягательного в преподаваемых в нем учениях. По сем, в частых со мною беседах, старался, он, поелику дозволялось ему, указывать мне путь, по которому желающий постигать таинства наши шествовать долженствует. Много бы мог я им воспользоваться, но скорый отъезд его лишил меня надежды быти учеником его. Однако же сила разглагольствий его столь во мне подействовала, что отвергнув я всякое о тщете и нелепости масонства предрассуждение, вознамерился с постоянною твердостию стараться, чего бы то мне ни стоило, открыть себе сию во мраке прекословия кроющуюся неизвестность.