-- Но какъ же, папаша, это будетъ согласоваться съ тою вѣчною истиною, что передъ Богомъ, передъ крестомъ Спасителя, который носитъ священникъ, всѣ равны -- бѣдные и богатые, знатные и незнатные? Не забудется ли чрезъ такой разборъ, какъ вы совѣтуете, и самая правда Божія на землѣ?
-- Забыть ее, положимъ, не забудутъ... Да и самъ ты все-таки о себѣ помолишься: "Прости, молъ, Господи, меня, раба Твоего многогрѣшнаго"...
-- Но, вѣдь, и люди осудятъ.
-- Э, братъ! На людской судъ наплюй. Сами-то они каковы, люди всѣ! Всякій пользуется своимъ положеніемъ, моментомъ, правомъ. А тутъ у тебя полное право, и никто тебѣ не указчикъ... Допустимъ даже, что на тебя пожалуются за эти новые порядки. Но жалоба передастся въ консисторію, гдѣ засѣдаютъ и дѣла рѣшаютъ городскіе священники и протоіереи, которые даже изумятся подобной жалобѣ и скажутъ: "А какъ же иначе? Мы всегда такъ дѣлаемъ". Еще и отличатъ тебя при случаѣ, скажутъ: попъ-то видно не глупъ... А народъ скоро привыкнетъ,-- пойметъ, что "никто себѣ не врагъ". И войдетъ дѣло въ колею: въ первый день станетъ ждать тебя одна аристократія, а демократія отправится въ кабакъ, въ полной увѣренности, что ты придешь къ нимъ потомъ -- на другой, на третій день... Такъ-то, Аполлонъ, учись, какъ жить.
О. Романъ передохнулъ, набилъ папиросу, всталъ, закурилъ и опять началъ:
-- А еще вогъ что, о. Аполлонъ... Не нравится мнѣ твоя манера обращенія съ прихожанами. Держаться ты съ ними не умѣешь. Предполагаю, что, когда ты говоришь съ ними, улыбаешься, смѣешься. Этого никакъ нельзя допускать. Ни одинъ мужикъ не долженъ видѣть на твоемъ лицѣ улыбки... Ты долженъ держать себя всегда солидно, серьезно, даже хмуро, если только можешь, голову неси высоко, нѣсколько даже закинувъ назадъ, станъ держи прямо, а ноги такъ!.. Вотъ, смотри какъ!-- И о. Романъ, бросивъ окурокъ, сталъ въ описываемую позу, показывая на примѣрѣ.-- А ты стоишь отъ какъ!-- Тутъ о. Романъ сгорбился, опустилъ руки, какъ плети, нагнулъ голову и изобразилъ на улыбающейся физіономіи застывшій вопросъ.
-- Хорошо?.. То-то... Ну-ка, поди сюда къ зеркалу. Смотри!-- О. Романъ повернулъ голову зятя, какъ манекенъ, за подбородокъ, перегнулъ ему станъ, выпятилъ грудь, оправилъ крестъ, разгладилъ волосы, выровнялъ плечи и сказалъ:
-- А вотъ этакъ лучше. Теперь пройдись съ подобающей сану важностью... Да ты не смѣйся, дуракъ!-- не вытерпѣлъ о. Романъ, обрѣзывая о. Аполлона, который улыбнулся больше отъ щекотки подъ подбородкомъ чужой рукой, чѣмъ отъ сознанія комичности невиданнаго упражненія.-- Добру тебя учатъ, а тебѣ все -- хахыньки!.. Ну, вотъ, извольте учить этакого олуха!-- обратился о. Романъ къ женѣ и дочери, остававшимся доселѣ незамѣченными вдали у косяковъ двери, въ которую онѣ, наполовину просунувъ улыбающіяся лица, не рѣшались подойдти ближе и мѣшать производившемуся "ученью".
-- Тьфу!-- не выдержалъ, наконецъ, о. Романъ, котораго все болѣе и болѣе раздражалъ истерическій смѣхъ зятя.-- Правду сказалъ Шекспиръ: оселъ не побѣжитъ, хоть изломай на немъ дубину. Чего смѣешься, чего слюнявишься, остолопъ? Нѣтъ, ты весь свой вѣкъ такъ и останешься замухрышкой. И бороденка у тебя какая-то срамная, клочкомъ какимъ-то торчитъ, а ростъ твой прямо поганый, точно щенокъ... И весь ты, прости Господи, плюгавый... Ничего изъ тебя не выработаешь.
Онъ сердито вышелъ изъ залы въ столовую, подошелъ къ шкафу и налилъ себѣ рюмку водки, потомъ другую. Таня сначала была обижена за мужа рѣзкимъ отзывомъ отца и примолкла было, но когда она взглянула на своего Аполлона, который теперь безъ всякой гримасы, съ дѣловымъ видомъ, надувался пузыремъ передъ зеркаломъ и зашагалъ, какъ индюкъ, она прыснула неудержимымъ смѣхомъ въ зажатый кулакомъ носъ, а мать ее останавливала: