-- Да я что, Ѳома Лукичъ? Я, что ли, строю? Мое дѣло сторона,-- отвѣчалъ Иванъ Емельянычъ, не приближаясь къ компаніи, расположившейся около лавки въ логу, на травѣ, подъ тѣнью старой ветлы, около которой ходилъ, привязанный на веревкѣ, слабенькій цѣловальниковъ теленокъ и ревѣлъ.
-- Теперь, видно, сторона, а прежде -- борона!-- замѣтилъ съ упрекомъ Ѳома. Но за сидѣльца заступился Егоръ Пичужкинъ, состоявшій должнымъ Емельянычу полтинникъ за бутылку водки, взятую о веснѣ:
-- Чай, попъ не маленькій, у самого голова на плечахъ, могъ бы разсудить, вѣдь грамотный.
Съ этимъ согласился и сельскій староста, Петруха Шалай, выходя, впрочемъ, изъ другихъ соображеній:
-- Да. Это, къ примѣру сказать, вотъ что выходитъ... Былъ я къ городу на Духовъ день, благодарный молебенъ надо было отслужить преподобному Пахомію по случаю конопляной торговли. И я того, значитъ, какъ тетка Марѳа учила, въ пещерную тамъ церковь, подъ соборомъ, пришелъ. День, свѣтло кругомъ, жарко, солнце сіяетъ, а вошелъ въ пещерную церковь -- хоть глазъ выколи, темно и холодно, какъ въ погребѣ, только кой-гдѣ впереди у образовъ свѣчки теплятся. Жутко, а хорошо... Вотъ теперь и думаю, чтобы намъ этакую церковь въ Шевыряловкѣ устроить?
-- А къ чему?-- недоумѣвалъ Пичужкинъ.
-- Ты постой, кумъ! Я къ тому и повелъ рѣчь, что къ чему, молъ? Ивану Емельянычу вотъ надобенъ свѣтъ въ церкви, а мнѣ, стало быть, темнота любезнѣе.
-- Да, это кому что по душѣ,-- подтверждали мужики.
-- Само собою. И вотъ, стало быть, къ примѣру будучи сказать, прихожу я къ батюшкѣ и говорю: "А хорошо бы пещерную церковь подъ фундаментомъ устроить". "Хорошо",-- дескать, онъ сказалъ бы.-- Ну вотъ мы бы стали съ имъ орудовать, наняли бы грабарей и сказали: -- "Айда, робяты, копай!" Ладно ли бы это было?
-- Это ты точно, кумъ, правильно разсуждаешь.